Глава 32. Прощение и вечный приют

Глава тридцать вторая: прощение и вечный приют. Боги, боги мои, Как грустна вечерняя земля, Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед Смертью, кто летел над этой землей, Неся на себе непосильный груз, Тот это знает. Это знает уставший, и он без сожаления покидает Туманы земли, ее болотца и реки. Он отдается с легким сердцем в руки смерти, Зная, что только она одна успокоит его. Волшебные черные кони и те утомились и несли своих Всадников медленно, и неизбежная ночь стала их Догонять. Чуя ее за своею спиною, притих даже неугомонный Бегемот и, вцепившись в седло когтями, Летел молчаливый и серьезный, распушив свой хвост. Ночь начала закрывать черным платком леса и луга. Ночь зажигала печальные огонечки где-то далеко Внизу, теперь уже неинтересные и ненужные ни Маргарите, ни Мастеру чужие огоньки. Ночь обгоняла кавалькаду, сеялась на нее сверху И выбрасывала то там, то тут в загрустившем небе Белые пятнышки звезд. Ночь густела, летела рядом, хватала скачущих за Плащи и, содрав их с плеч, разоблачала Обманы. И когда Маргарита, обдуваемая прохладным Ветром, открывала глаза, она видела, Как меняется облик всех летящих к своей цели. Когда же навстречу им из-за края леса начала Выходить багровая и полная луна, Все обманы исчезли, свалились в болото, Утонула в туманах колдовская нестойкая одежда. Вряд ли теперь узнали бы Коровьего Фагота, Самозваного переводчика при таинственном и не Нуждающемся ни в каких переводах консультанте, В том, кто теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги Мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы под именем Коровьего Фагота, Теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, Темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не Улыбающимся лицом. Он уперся подбородком грудь, он не глядел на луну, Он не интересовался землею под собою. Он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом. "Почему он так изменился?" Спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда. "Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил", Ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с Тихо горящим глазом. Его каламбур, который он сочинил, разговаривая о Свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного Больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл. Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, Содрала с него шерсть и расшвыряла ее клочьями по Болотам. Тот, кто был котом, потешавшим Князя Тьмы, Теперь оказался худеньким юношей, Демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал Когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, Подставив свое молодое лицо под свет, Льющийся от луны. Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, И кривоглазие оказалось фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, Пустые и черные, а лицо белое, Холодное. Теперь Азазелло летел в своем настоящем Виде как демон безводной пустыни, Демон-убийца. Себя Маргарита видеть не могла, но она хорошо Видела, как изменился Мастер. Волосы его белели теперь при луне и сзади собрались В косу, и она летела по ветру. Когда ветер отдувал плащ от ног Мастера, Маргарита видела на ботфортах его то потухающие, То загорающиеся звездочки шпор. Подобно юноше-демону, Мастер летел, Не сводя глаз с луны, но улыбался ей, Как будто знакомой хорошо и любимой, И что-то по приобретенной в комнате номер сто Восемнадцатой привычке сам себе бормотал. И, наконец, Воланд летел тоже в своем настоящем Обличье. Маргарита не могла бы сказать, Из чего сделан повод его коня, и думала, Что возможно, что это лунные цепочки и самый конь Только глыба мрака, и грива этого коня туча, Шпоры всадника белые пятна звезд. Так летели в молчании долго, пока и сама местность Снизу не стала меняться. Печальные леса утонули в земном мраке и увлекли за Собою и тусклые лезвия рек. Внизу появились и стали отблескивать валуны, А между ними зачернели провалы, в которые не Проникал свет луны. Воланд осадил своего коня на каменистой, Безрадостной, плоской вершине, и тогда всадники Двинулись шагом, слушая, как кони их подковами давят Кремни и камни. Луна заливала площадку зелено и ярко, И Маргарита скоро разглядела в пустынной местности Кресло и в нем белую фигуру сидящего человека. Возможно, что этот сидящий был глух или слишком Погружен в размышления. Он не слыхал, как содрогалась каменистая земля под Тяжестью коней, и всадники, не тревожа его, Приблизились к нему Луна хорошо помогала Маргарите, Светила лучше, чем самый лучший электрический Фонарь. И Маргарита видела, что сидящий, Глаза которого казались слепыми, Коротко потирает свои руки и эти самые незрячие Глаза вверяет в диск Луны. Теперь уж Маргарита видела, что рядом с тяжелым Каменным креслом, на котором блестят от Луны Какие-то искры, лежит темная, громадная остроухая Собака и так же, как и ее хозяин, Беспокойно глядит на Луну. У ног сидящего валяются черепки разбитого кувшина и Простирается невысыхающая черно-красная лужа. Всадники остановили своих коней. "Ваш роман прочитали, заговорил Воланд, Поворачиваясь к Мастеру. И сказали только одно, что он, к сожалению, Не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам Вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на Этой площадке и спит. Но когда приходит полная Луна, как видите, Его терзает бессонница. Она мучает не только его, но и его верного Стража собаку. Если верно, что трусость самый тяжкий порок, То, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, Это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь Того, кого он любит". "Что он говорит?" Спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее лицо Подернулось дымкой сострадания. "Он говорит, раздался голос Воланда, Одно и то же. Он говорит, что и при Луне ему нет покоя и что у него плохая Должность. Так говорит он всегда, Когда не спит, а когда спит, то видит одно И то же лунную дорогу и хочет пойти по Ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, Потому что, как он утверждает, он чего-то не Договорил тогда, давно, четырнадцатого числа Весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не Удается, и к нему никто не приходит. Тогда что же поделаешь? Приходится разговаривать ему самим с собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие. К своей речи о Луне он нередко прибавляет, Что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и Неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью С оборванным бродягой Левием Матвеем". "Двенадцать тысяч лун за одну Луну когда-то. Не слишком ли это много?" Спросила Маргарита. "Повторяется история с Фридой, сказал Воланд. Но, Маргарита, здесь не тревожьте себя, Все будет правильно. На этом построен мир". "Отпустите его!" вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как когда-то кричала, когда была Ведьмой. И от этого крика сорвался камень в горах И полетел по уступам в бездну, оглашая горы Грохотом. Но Маргарита не могла сказать, Был ли это грохот падения или грохот сатанинского Смеха. Как бы то ни было, Воланд смеялся, Поглядывая на Маргариту, и говорил: "Не надо кричать В горах. Он все равно привык к обвалам, И это его не встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, Потому что за него уже попросил тот, С кем он так стремился разговаривать". Тут Воланд опять повернулся к Мастеру и сказал: "Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить Одной фразой". Мастер как будто бы этого ждал уже, Пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего Прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, Что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам: "Свободен, Свободен. Он ждет тебя". Горы превратили голос Мастера в гром, И этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, Загорелся необъятный город с царствующими над ним Сверкающими идолами над пышно разросшимся за много Тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная Прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся Бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с Кресла и что-то прокричал хриплым, Сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет он или смеется и что Он кричит. Видно было только, что вслед за своим Верным стражем по лунной дороге стремительно побежал И он. "Мне туда, за ним?" Спросил беспокойный Мастер, тронув поводья. "Нет, ответил Воланд. Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?" "Так значит, туда?" Спросил Мастер, повернулся и указал назад, Туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с Монастырскими пряничными башнями, с разбитым Вдребезги солнцем в стекле. "Тоже нет", ответил Воланд, и голос его сгустился и Потек над скалами. "Романтический Мастер, тот, кого так жаждет видеть Выдуманный вами герой, которого вы сами только что Отпустили, прочел ваш роман". Тут Воланд повернулся к Маргарите. "Маргарита Николаевна, нельзя не поверить в то, Что вы старались выдумать для Мастера наилучшее Будущее. Но право то, что я предлагаю вам, И то, о чем просил Иешуа за вас же, За вас, еще лучше. Оставьте их вдвоем, говорил Воланд, Склоняясь со своего седла к седлу Мастера и указывая Вслед ушедшему прокуратору. Не будем им мешать, и, может быть, До чего-нибудь они договорятся". Тут Воланд махнул рукой в сторону Ершалаима, И он погас. "И там тоже, Воланд указал в Тыл. Что делать вам в подвальчике?" Тут потухло сломанное солнце в стекле. "Зачем? продолжал Воланд убедительно и мягко. О, трижды романтический Мастер, Неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой Под вишнями, которые начинают зацветать, А вечером слушать музыку Шуберта? Неужто ж вам не будет приятно писать при свечах Гусиным пером? Неужели вы не хотите, Подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, Что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда! Там ждет уже вас дом и старый слуга. Свечи уже горят, а скоро они потухнут, Потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой. Прощайте. Мне пора. Прощайте! Одним криком ответили Воланду Маргарита и Мастер. Тогда черный Воланд, не разбирая никакой Дороги, кинулся в провал, а вслед за ним, Шумя, обрушилась его свита. Ни скал, ни площадки, ни лунной дороги, Ни Ершалаима не стало вокруг. Пропали и черные кони. Мастер и Маргарита увидели обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после Полуночной луны. Мастер шел со своею подругой в блеске первых Утренних лучей через каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных Любовников, и они шли по песчаной дороге. Слушай беззвучие, говорила Маргарита мастеру, И песок шуршал под ее босыми ногами. Слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в Жизни, тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, Который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград. Он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, Кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя Не встревожит. Они будут тебе играть, Они будут петь тебе. Ты увидишь, какой свет в Комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный Колпак. Ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя. Ты станешь рассуждать мудро, а прогнать меня ты уже Не сумеешь. Беречь твой сон буду я. Так говорила Маргарита, идя с мастером по Направлению к вечному их дому. И мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так Же, как струился и шептал оставленный позади ручей. И память мастера, беспокойная и сколотая иглами Память, стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, Как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно. Прощенный в ночь на воскресенье сын короля Звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, Всадник Понтий Пилат.