Галина Затмилова: Принадлежит истории

Осенью 1929 года Я оказалась на Арамильской суконной фабрике, Работала заведующей школой ликвидации неграмотности. В это время уже шла коллективизация, следовательно и Раскулачивание. Но раскулачивание и коллективизацию я увидела Собственными глазами, И они на меня произвели страшное впечатление. Хотя, как я потом узнала, они в Арамильском Сельсовете проходили более мягко, Чем в других местах. Но эти толпы людей, выгнанных из домов, Дикие вопли женщин, плач детей Все это было так ужасно, что я долго не Могла прийти в себя. Я подала заявление о выходе из комсомола. Ни осуждение товарищей, Ни сознание того, что я ухожу в пустоту, Не изменили моего решения. Меня исключили. Однажды ко мне подошел молодой человек, Мы разговорились. Я спросила его: "Вы член партии?" Он пристально посмотрел на меня и ответил: "Не коммунистов". Для меня это был гром среди ясного неба. Как же так? Он, не скрывая насмешки, посмотрел на меня и сказал: "Что же вы думаете, что те партии, Которые существовали до революции, в период Революции сквозь землю провалились, Что ли?" Оказалось, он принадлежал к партии Социалистов-революционеров, эсеров, Организовал студенческий кружок, за что и попал в Ссылку. Звали его Аркадий Степанович Петров. Однажды я зашла к нему и застала у него Еще двух человек. Один из них, рекомендуясь, сказал: "Егоров Павел Александрович". Аркадий добавил "Левый эсер". Я опустилась на стул и сказала: "Ой, я совсем запуталась, ничего не понимаю. Эсеры, левые эсеры, анархисты, Максималисты. Голова кругом идет". "Не беспокойтесь", сказал Аркадий. Павел Александрович вам все о себе расскажет". Потом Павел действительно рассказывал мне о себе. От Февральской до Октябрьской революции он жил в Казани, где до этого учился в семинарии, Которую окончил без последних двух богословских Классов, Поступил в Казанский университет. В партию левых эсеров вступил в семнадцать лет, В конце 1917 года, и остался ей верен до Смерти. Для меня было большой неожиданностью его объяснение В любви. "Галина Ивановна, Я очень вас люблю и все для вас сделаю. Но свое положение ссыльного я сам менять не Собираюсь. Я буду ходить по тюрьмам и ссылкам до Тех пор, пока наша власть не изменится настолько, Чтобы перестать преследовать инакомыслящих". 11 января 1931 года Мы поженились, А через два-три дня Павлу пришел минус, То есть запрещение жить в целом ряде городов страны. И Павлу, и мне казалось просто немыслимым поехать в Город, где нет единомышленников. В письме товарищ Павла, Николай Железнов, Посоветовал нам ехать в Уфу, где жили старики. Под стариками подразумевались лидеры партии эсеров Мария Александровна Спиридонова, Ирина Константиновна Каховская, Александра Адольфовна Измайлович и Илья Андреевич Майоров, Которых ГПУ держало в ссылках уже много лет, Переводя всех вместе из одного города в другой. И мы двинулись в Уфу. В городе в адресном столе нам дали адреса Каховской И Спиридоновой. Мы вошли в длинный коридор и после яркого солнца Шли по нему почти ощупью. Но вот приоткрылась одна из дверей, и из нее Вышла маленькая хрупкая женщина. Бегло взглянув, Павел сказал: "Здравствуйте, Александра Адольфовна". Разговаривая, мы вошли в комнату. Навстречу нам поднялась женщина невысокого роста, Молодая и красивая. Бросался в глаза прекрасный цвет лица с ярким Румянцем, большие серые глаза и толстые косы, Уложенные на голове короной. Это была Марья Александровна Спиридонова. Потом появилась Ирина Константиновна Каховская. Она была высокая, Сутуловатая, Выглядела старше своих лет, хотя и была моложе Марии Александровны, И ее необычайно красили мягкая добрая улыбка и Глаза. Судили Ирину Константиновну за принадлежность к Союзу максималистов. По царским законам за участие в боевой Террористической организации полагалось восемь лет Каторги Она не отрицала, что состоит в Союзе максималистов, Что ведет пропаганду. Но ей еще предъявили обвинение в террористическом Акте, о котором Ирина Константиновна даже не знала. Военный суд состоял из трех человек: Председателя и двух членов. Председателем был генерал Комаров. За точность фамилии не ручаюсь. Он предлагал восемь лет каторги, так как участие в Теракте считал недоказанным, Но члены суда настояли на двадцати годах. Каково же было удивление Ирины Константиновны, Когда спустя шесть с половиной лет начальник каторги Сообщил ей о ее освобождении. Ни она, ни ее мать о пересмотре дела заявление Не подавали. Что же произошло? Оказалось, что председатель суда, конечно, Убежденный монархист и враг революционеров, Только в силу чувства справедливости сам возбудил Дело о доследовании, которое доказало непричастность Подсудимых к теракту. Этот случай хочется сравнить с судом надо мной Военной коллегии в тысяча девятьсот тридцать седьмом Году, Когда председательствующий задал мне Один-единственный вопрос, Знала ли я, когда выходила замуж за Егорова, Что он левый эсер. Я ответила, что знала. Меня осудили на десять лет тюремного заключения. Я, конечно, отбыла весь срок и была реабилитирована Только в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, То есть спустя десять лет после окончания срока. Как изменились понятия о чести и справедливости за Тридцать лет. Возвращаюсь к моим воспоминаниям уфимского периода. К осени тысяча девятьсот тридцать третьего года Ирине Константиновне удалось снять довольно большую Квартиру в очень стареньком ветхом домике, Стоящем над спуском к Белой. А мы поселились прямо на берегу реки. В квартире этой обосновалась целая коммуна: Сама Ирина Константиновна, Александра Адольфовна, Николай Подгорский и семья Новиковых. Как-то однажды мы большой группой, Вернувшись фильма «Земля в плену», Сидели на террасе у Ирины Константиновны, И Николай Подгорский, глядя вдаль, С тоской проговорил: «Невыносимо думать, Что и у нас земля осталась в таком же Плену, Как была до революции, А может быть, даже большем». В молчании, который последовал за его словами, Была такая напряженность, что не почувствовать ее Было нельзя. Помню разговор Павла, Алексея и Бориса Белостоцкого о Кубани, О том, что там целые станицы стоят с заколоченными Домами. Большая часть населения вывезена в Нарым, На Ягарку, В прочие отдаленные места. Меньшее мерло от голода. Кое-кому удалось бежать в город. Террор принял катастрофические размеры, Задавил все и вся. «Не могу понять, как мы еще можем жить, Видя и понимая все это», сказал Борис. Но, помолчав некоторое время, добавил: «И все-таки мы Очень счастливые люди. Подумайте, Много ли сейчас людей у нас в СССР, Которые могут собраться, Выговориться до дна, Не боясь, что завтра на них будет написан донос В органы». Так вот и жила ссылка каждым днем, Не надеясь на близкую возможность своего участия в Общественной жизни страны И все-таки надеясь на что-то. Седьмого февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого Года ночью к нам пришли, Произвели тщательный обыск, закончившийся в десять Утра. У нас всегда после обыска был обычай идти к Кому-нибудь, чтобы узнать, только ли у нас или же И у других был обыск. Оставшись одна, я сразу пошла к Новиковым, Которые жили через несколько домов, и попала у них В засаду. Было там человек восемь, и оттуда меня уже не Отпустили. После своего ареста я очень долго горевала о том, Что я мало заботилась о стариках, Мало доставляла им удовольствий И хотя бы маленьких радостей. Это ощущение возвращается ко мне каждый раз, Когда я вспоминаю их. Когда я думаю о смерти Марии Александровны Спиридоновой в Орловской тюрьме, О том, что перед приходом немцев в тысяча девятьсот Сорок первом году Ее там застрелили, Даже не расстреляли по приговору суда, А застрелили, Волна гнева и горечи поднимается во мне. Мне становится трудно дышать, Хочется кричать. Как Могло случиться, Что пламенная революционерка, Отдавшая всю жизнь борьбе за справедливость, Забывшая обо всем ради этой борьбы, Погибла от пули того солдата, Который даже не знал, В кого он пускает эту пулю?