Глава 6, Чт. 7

Перед отъездом ссыльного мы с ним условились, Что он напишет матери на мое имя, как только Получит разрешение. Отец наотрез отказался видеть сына после того, Как его арестовали, и даже не интересовался знать, Жив он или умер. Прошло несколько лет. О молодом Эдмундсе не было никаких известий, И я пришел к заключению, что он умер, И, признаюсь, порадовался за него. Но он не умер. По прибытии на место ссылки он был отправлен вглубь Страны. Вероятно, этим обстоятельством объясняется Тот факт, что ни одно из его писем, А он писал несколько раз, не дошло до меня. Все четырнадцать лет своей ссылки он провел на одном Месте. Когда срок кончился, он, Помня свое решение и обещание, Данное матери, вернулся в Англию, Преодолев все трудности долгого пути, И пришел пешком на свою родину. В один ясный воскресный августовский вечер Джон Эдмундс входил в родную деревню, Которую семнадцать лет тому назад оставил с таким Стыдом и позором. Его путь лежал через кладбище. Как билось его сердце, когда он подходил к церковной Ограде! Какие воспоминания будили в его душе эти Высокие старые вязы, облитые яркими лучами Заходящего солнца и отбрасывающие длинную тень на Знакомую дорожку. Он опять видел себя маленьким мальчиком. Вот они с матерью идут в церковь, Он весело болтает, уцепившись за ее руку. Как любил он тогда смотреть на ее бледное лицо И как часто глаза ее наполнялись слезами, Когда она наклонялась, чтобы поцеловать его, И эти горячие слезы падали ему на лоб, И он тоже начинал плакать, хотя и не подозревал Тогда, насколько ее слезы были горше его. Он вспомнил, как, бывало, он бежал по этой дорожке С кем-нибудь из сверстников и беспрестанно Оглядывался назад, чтобы ответить улыбкой на ее Улыбку или услышать ее голос. И вдруг, словно последняя завеса спала с его памяти, В его ушах опять зазвучали слова бесконечной любви, За которую он так дурно отплатил. Слова кроткого предостережения, которыми он Пренебрег. Он вспомнил, какие обещания давал и как Плохо сдержал их. И сердце его готово было разорваться от поздних Сожалений. Он вошел в церковь. Вечерня отошла, и народ разошелся, Но церковь была еще отперта. Его шаги гулко отдались под низкими сводами, И он почти испугался своего одиночества. Он стал робко осматриваться. Никаких перемен, только здание стало как будто Меньше. Вон старые памятники, на которые он столько раз Глядел с детским благоговением и страхом. Вон маленькая кафедра с ее полинялой подушкой, Престол. Здесь он повторял заповеди, Которые почитал ребенком и забыл, Когда стал мужчиной. Он подошел к их старой семейной скамье. Какой холодной и печальной казалась она! Подушку сняли, и Библии не было. Может быть, его мать занимала теперь другую скамью Или была так слаба, что не могла ходить в Церковь. Он не решался выговорить словами то, Чего больше всего боялся. При одной мысли об этом холодный ужас заполз в Его сердце. Он весь затрясся и побрел из церкви. На паперти он встретил старика и отшатнулся. Он хорошо знал этого человека. Это был их деревенский могильщик. Что-то он скажет воротившемуся ссыльному. Старик посмотрел на незнакомца, сказал: "Добрый Вечер", медленно прошел мимо. Он не узнал Эдмундса. Джон спустился с холма и пошел по деревне. День был теплый, и поселяне сидели у дверей своих Домов или бродили по своим садикам, Наслаждаясь ясным вечером и отдыхом после дневного Труда. Многие с любопытством смотрели на чужого Человека, и сам он украдкой поглядывал по сторонам, Желая убедиться, узнал ли его кто-нибудь. Во всех почти домах он видел новые лица, Но были и знакомые. В одном рослом крестьянине он узнал своего бывшего Школьного товарища, которого оставил мальчиком, А теперь его окружала целая ватага ребятишек. Другой, которого он помнил сильным, Здоровым работником, превратился в дряхлого старика И сидел теперь у дверей своего домика в большом Кресле, грея на солнце свою сгорбленную спину. Но никто не узнал Эдмундса. Все его забыли. Последние мягкие лучи заходящего солнца падали на Землю, заливая золотом снопы на полях, И тени от фруктовых деревьев тянулись через всю Дорогу, когда он остановился перед своим старым Домом, тем домом, где протекло его детство и по Которым душа его болела такой мучительной, Страстной тоской все эти долгие, томительные годы Неволи и тяжкого труда.