Семейный суд, Чт. 11

Покуда все это происходило, виновник кутерьмы, Степка, балбес уж подвигался из Москвы по Направлению к Головлеву. Он сел в Москве у Рогожской, в один из Так называемых дилижансов, в которых было время Езжали, да и теперь еще кое-где ездят мелкие купцы И торгующие крестьяне, направляясь в свое место Побывку. Дилижанс ехал по направлению к Владимиру, И тот же сердобольный трактирщик Иван Михайлович вез На свой счет Степана Владимировича, Взявши для него место и уплачивая за его харчи В продолжение всей дороги. "Так уж вы, Степан Владимирович, Так и сделайте на Повертке. Слезьте да пешком, как есть в костюме, Так и явитесь к маменьке", условливался с ним Иван Михайлович. "Так, так, так, подтверждал и Степан Владимирович. Много ли Повертки? Пятнадцать верст пешком пройти. Мигом отхватаю. В пыли, в навозе так и явлюсь". Увидит маменька в костюме-то, может, И пожалеет. Пожалеет, как не пожалеть? Мать ведь она, старуха добрая. Степану Головлеву нет еще сорока лет, Но по наружности ему никак нельзя дать меньше Пятидесяти. Жизнь до такой степени истрепала его, Что не оставила на нем никакого признака дворянского Сына, ни малейшего следа того, Что и он был когда-то в университете и что К нему тоже было обращено воспитательное слово Науки. Это чрезмерно длинный, нечесанный, Почти немытый малый, худой от недостатка питания, С впалой грудью, с длинными загребистыми руками. Лицо у него распухшее, волосы на голове и бороде Растрепанные, с сильною проседью. Голос громкий, но сиплый, простуженный. Глаза навыкате воспаленные частью от непомерного Употребления водки, частью от постоянного нахождения На ветру. "Так, так, так, подтверждал и Степан Владимирович. Много ли от Повертки? Пятнадцать верст пешком пройти мигом отхватаю. В пыли, в навозе так и явлюсь. Пожалеет, как не пожалеть? Мать, ведь она старуха добрая". На нем ветхая и совершенно затасканная серая Ополченка, галуны с которой содраны и проданы на Выжигу. На ногах стоптанные, порыжелые и заплатанные Сапоги на выпуск. Из-за распахнутой ополченки Виднеется рубашка, почти черная, Словно вымазанная сажей. Рубашка, которую он с истинно ополченским цинизмом Сам называет блошницею. Смотрит он исподлобья угрюмо, но эта угрюмость не Выражает внутреннего недовольства, а есть следствие Какого-то смутного беспокойства, что вот-вот еще Минута, и он, как червяк, подохнет с голоду. Говорит он без умолку, без связи, Перескакивая с одного предмета на другой. Говорит и тогда, когда Иван Михайлович слушает его, И тогда, когда последний засыпает под музыку его Говора. Ему ужасно неловко сидеть. В дилижансе поместилось четыре человека, А потому приходится сидеть, скрючивши ноги, Что уже на протяжении трех-четырех верст производит Невыносимую боль в коленках. Тем не менее, несмотря на боль, он постоянно Говорит. Облака пыли врываются в боковые отверстия Повозки. По временам заползают туда косые лучи солнца и Вдруг, словно полымя, обожгут всю внутренность Дилижанса. А он все говорит. "Да, брат, тяпнул-таки я на своем веку горя, Рассказывает он. Порай на боковую. Не объем же ведь я ее. А куска-то хлеба, чай, как не найтись. Ты как, Иван Михайлович, об этом думаешь?" У маменьки вашей много кусков. Только не про меня. Так, что ли, ты хочешь сказать? Да, дружище, деньжищ у нее целая прорва, А для меня пятака медного жаль. И ведь всегда-то она меня, ведьма, ненавидела. За что? Да ведь, брат, шалишь. У меня взятки-то гладкие, я ей за горло возьму. Выгнать меня вздумает не пойду. Есть не даст сам возьму. Я, брат, отечеству послужил, теперь мне всякий Помочь обязан. Одного боюсь: табаку не будет давать, Скверность.