Семейный суд, Чт. 14

"Белорыбица бы теперь хорошо", Говорит он. "Уж извините, сударь, совсем из памяти вон. Все утро помнил, даже жене говорил: "Беспременно Напомни о белорыбице". И вот словно грех случился". "Ничего. И колбасы поедим. По ходам шли не то едали. Вот папенька рассказывал: англичанин с англичанином Об заклад побился, что дохлую кошку съест. И съел!" "Тьфу! Съел?" "Съел. Только тошнило его после. Ромом вылечился. Две бутылки залпом выпил как рукой С него. А то еще один англичанин об заклад Бился, что целый год одним сахаром питаться будет". "Выиграл?" "Нет, двух суток до году не дожил. Околел. Да ты что ж, сам-то водочки бы долбанул?" "Сроду не пивал". "Чаем одним наливаешься. Нехорошо, брат. Оттого и брюхо у тебя растет. С чаем надобно тоже осторожно. Чашку выпей, а сверху рюмочкой прикрой. Чай мокроту накопляет, а водка разбивает. Так, что ли?" "Не знаю. Вы люди ученые, вам лучше знать". "То-то. Мы как походом шли, с чаями-то да с Кофеями нам некогда было возиться. А водка святое дело. Отвинтил манерку, налил, выпил и шабаш. Скоро уж вольно нас в ту пору гнали. Так скоро, что я дней десять не мывшись был". "Много вы, сударь, трудов приняли". "Много не много, попробуй попонтируй-ка по Столбовой. Ну да вперед-то идти все-таки ничто было. Жертвуют, обедами кормят, вина вволю. А вот как назад идти чествовать, То уж и перестали". Головлев с усилием грызет колбасу и, наконец, Прожевывает один кусок. "Солоненька, брат, колбаса-то", говорит он. "Впрочем, я неприхотлив. Мать-то ведь тоже разносолами потчевать не станет. Щет с тарелку да каши чашку, вот и все". "Бог милостив. Может, и пирожка в праздничек пожалует". "Ни чаю, ни табаку, ни водки. Это ты верно сказал. Говорят, она нынче в дураки играть любить стала. Вот разве что. Ну, позовет играть и напоит чайком. А уж насчет прочего, ау, брат". На станции остановились часа на четыре кормить Лошадей. Головлев успел покончить с полуштофом, И его разбирал сильный голод. Пассажиры ушли в избу и расположились обедать. Побродив по двору, заглянув на задворки в ясли к Лошадям, вспугнувши голубей и даже попробовавши Заснуть, Степан Владимирович, наконец, Убеждается, что самое лучшее для него это Последовать за прочими пассажирами в избу. Там на столе уже дымятся щи, и в сторонке На деревянном лотке лежит большой кусок говядины, Которую Иван Михайлович крошит на мелкие куски. Головлев садится несколько поудобней, Закуривает трубку и долгое время не знает, Как поступить относительно своего насыщения. "Хлеб да соль, господа", наконец, Говорит он. "Щи-то, кажется, жирные". "Ничего щи", отзывается Иван Михайлович. "Да вы бы, сударь, себе спросили". "Нет, я только к слову. Сыт я". "Чего сыт? Ты колбасы кусок съели, а аз ее проклятый еще Пуще живот пучит. Кушайте-ка. Вот я велю в сторонке для вас столик накрыть. Кушайте на здоровье. Хозяюшка, накрой барину в сторонке. Вот так". Пассажиры молча приступают к еде и только загадочно Переглядываются между собой. Головлев догадывается, что его проникли, Хотя он не без нахальства всю дорогу разыгрывал Барина и называл Ивана Михайловича своим казначеем. Брови у него насуплены, табачный дым так и валит Изо рта. Он готов отказаться от еды, Но требования голода до того настоятельны, Что он как-то хищно набрасывается на поставленную Перед ним чашку щей и мгновенно опарашнивает ее. Вместе с сытостью возвращается к нему и Самоуверенность, и он, как ни в чем не бывало, Говорит, обращаясь к Ивану Михайловичу: "Ну, брат казначей, ты уж расплачивайся за меня, А я пойду на сеновал с Храповицким поговорить". Переваливаясь, отправляется он на сенник и на этот Раз, так как желудок у него обременен, Засыпает богатырским сном. В пять часов он опять уже на ногах. Видя, что лошади стоят у пустых яслей и чешутся Мордами об край их, он начинает будить ямщика. "Дрыхнет, каналья, кричит он. Нам к спеху, он приятные сны видит".