Семейный суд, Чт. 15

Так идет дело до станции, с которой дорога Повертывает на Головлёво. Только тут Степан Владимирович несколько Остепеняется. Он явно упадет духом и делается молчаливым. На этот раз уж Иван Михайлович ободряет его и Паче всего убеждает бросить трубку. "Вы, сударь, как будете кусать да подходить Трубку-то в крапиву, бросьте! После найдете." Наконец, лошади, долженствующие везти Ивана Михайловича дальше, готовы. Наступает момент расставания. "Прощай, брат, говорит Головлёв дрогнувшим голосом, Целуя Ивана Михайловича. Заест она меня." "Бог милостив. Вы тоже не слишком пугайтесь." "Заест", повторяет Степан Владимирович таким Убежденным тоном, что Иван Михайлович невольно Опускает глаза. Сказавший это Головлёв круто Поворачивает по направлению проселка и начинает Шагать, опираясь на суковатую палку, Которую он перед тем срезал от дерева. Иван Михайлович некоторое время следит за ним и Потом бросается ему вдогонку. "Вот что, барин, говорит он, нагоняя его. Давеча как ополченку вашу чистил, Так три целковеньких в боковом кармане видел. Не оброните как-нибудь ненароком." Степан Владимирович, видимо, колеблется и не знает, Как ему поступить в этом случае. Наконец он протягивает Ивану Михайловичу руку и Говорит сквозь слезы: "Понимаю. Служивому на табак. Благодарю. А что касается до того, Заест она меня, друг любезный, Вот помяни мое слово, заест." Головлёв окончательно поворачивается лицом к Проселку, и через пять минут уже далеко мелькает его Серый ополченский картуз, то исчезая, То вдруг появляясь из-за чащи лесной поросли. Время стоит еще раннее, шестой час в начале. Золотистый утренний туман вьется над проселком, Едва пропуская лучи только что показавшегося на Горизонте солнца. Трава блестит, Воздух напоен запахами ели, грибов и ягод. Дорога идет зигзагами по низменности, В которой кишат бесчисленные стада птиц. Но Степан Владимирович ничего не замечает. Все легкомыслие вдруг соскочило с него, И он идет словно на Страшный суд. Одна мысль до краев переполняет все его существо. Еще три-четыре часа и дальше идти уже некуда. Он припоминает свою старую головлевскую жизнь. Ему кажется, что перед ним растворяются двери сырого Подвала, что как только он пере шагнет за порог Этих дверей, так они сейчас захлопнутся, И тогда все кончено. Припоминаются и другие подробности, хотя Непосредственно до него не касающиеся, но несомненно Характеризующие головлевские порядки. Вот дяденька Михаил Петрович, просторечии Мишка Буян, который тоже принадлежал к числу постылых и Которого дедушка Петр Иванович заточил к дочери в Головлёво, где он жил в людской и ел из Одной чашки с собакой Трезоркой. Вот тетенька Вера Михайловна, которая из милости Жила в головлевской усадьбе у братца Владимира Михайловича и которая умерла от умеренности, Потому что Арина Петровна корила ее каждым куском, Съеденным за обедом, и каждым поленом дров, Употребляемых для отопления ее комнаты. То же самое приблизительно предстоит пережить и ему. В воображении его мелькает бесконечный ряд Безрассветных дней, утопающих в какой-то зияющей Серой пропасти, и он невольно закрывает глаза. Отныне он будет один на один со злою старухою, И даже не злою, а только оцепеневшею в апатии Властности. Эта старуха заест его, Заест не мучительством, а забвением. Не с кем молвить слово, некуда бежать. Везде она, властная, цепенящая, Презирающая. Мысль об этом неотвратимом будущем до Такой степени всего его наполнила тоской, Что он остановился около дерева и несколько времени Бился об него головой.