Семейный суд, Чт. 16

Вся его жизнь, исполненная кривляния, Бездельничества, буффонства, вдруг словно осветилась Перед его умственным оком. Он идет теперь в Головлёво. Он знает, что ожидает там его, И все-таки идет и не может не идти. Нет у него другой дороги. Самый последний из людей может что-нибудь для себя Сделать, может добыть себе хлеба. Он один ничего не может. Эта мысль словно впервые проснулась в нем. И прежде ему случалось думать о будущем и рисовать Себе всякого рода перспективы. Но это были всегда перспективы дарового довольства и Никогда перспективы труда. И вот теперь ему предстояла расплата за тот угар, В котором бесследно потонуло его прошлое. Расплата горькая, выражавшаяся в одном ужасном слове Заезд. Было около десяти часов утра, когда из-за леса Показалась белая головлёвская колокольня. Лицо Степана Владимировича побледнело, Руки затряслись. Он снял картуз и перекрестился. Вспомнилась ему евангельская притча о блудном сыне, Возвращающимся домой. Но тотчас же понял, что в применении к нему Подобные воспоминания составляют только одно Обольщение. Наконец он отыскал глазами поставленный близ дороги Межевой столб и очутился на головлёвской земле, На той постылой земле, которая родила его постылым, Вскормила постылым, выпустила постылым на все четыре Стороны и теперь постылого же вновь принимает его в Свое лоно. Солнце стояло уже высоко и беспощадно палило Бесконечные головлёвские поля, но он бледнел все Больше и больше и чувствовал, что его начинает Знобить. Наконец он дошел до погоста, и тут бодрость Окончательно оставила его. Барская усадьба смотрела из-за деревьев так мирно, Словно в ней не происходило ничего особенного, Но на него ее вид произвел действие медузиной Головы. Там чудился ему гроб. Гроб, гроб, гроб, повторял он бессознательно про Себя и не решился-таки идти прямо в усадьбу, А зашел прежде к священнику и послал его известить О своем приходе и узнать, примет ли его маменька. Попадья при виде его закручинилась и захлопотала об Яичнице. Деревенские мальчишки столпились вокруг Него и смотрели на барина изумленными глазами. Мужики, проходя мимо, молча снимали шапки и как-то Загадочно взглядывали на него. Какой-то старик дворовый даже подбежал и попросил у Барина ручку поцеловать. Все понимали, что перед ними постылый, Который пришел в постылое место, Пришел навсегда, и нет для него отсюда выхода, Кроме как ногами вперед на погост. И всем делалось в одно и то же время И жалко, и жутко. Наконец поп пришел и сказал, что маменька готова Принять Степана Владимировича. Через десять минут он был уже там. Арина Петровна встретила его торжественно-строго и Смерила с ног до головы ледяным взглядом, Но никаких бесполезных упреков не позволила себе и в Комнаты не допустила, а так на девичьем крыльце Свиделась и рассталась, приказав проводить молодого Барина через другое крыльцо к папеньке. Старик дремал постели, покрытый белым одеялом, В белом колпаке, весь белый, словно мертвец. Увидев его, он проснулся и идиотски захохотал. "Что, голубчик, попался к ведьме в лапы?" Крикнул он, покуда Степан Владимирович целовал его Руку. Потом крикнул петухом, опять захохотал и Несколько раз сряду повторил: "Съезд, Съезд, съезд!" Съезд, словно эхо, откликнулось и в его душе. Предвидения его оправдались. Его поместили в особой комнате того флигеля, В котором помещалась и контора. Туда принесли ему белье из домашнего холста и старый Папенькин халат, в который он и облачился Немедленно. Двери склепа растворились, Пропустили его и захлопнулись.