Семейный суд, Чт. 17

Потянулся ряд вялых, безобразных дней, Один за другим утопающих в серой зияющей бездне Времени. Арина Петровна не принимала его. К отцу его тоже не допускали. А через три бурмистр Финагей Ипатыч объявил ему от Маменьки положение, заключавшееся в том, Что он будет получать стол и одежду и сверх Того, по фунту Фалера в месяц. Известный в то время табачный фабрикант, Конкурировавший с Жуковым. Примечание Салтыкова-Щедрина. Он выслушал маменькину волю и только заметил: "Ишь ведь старая! Пронюхала, что Жуков два рубля, А Фалер рубль девяносто стоит, И тут десять копеечек ассигнациями в месяц утянула. Ярно нищему на мой счет подать собиралась". Признаки нравственного отрезвления, Появившиеся было в те часы, покуда он приближался Проселком к Головлеву, вновь куда-то исчезли. Легкомыслие опять вступило в свои права. Вместе с тем последовало и примирение с маменькиным Положением. Будущее, безнадежное и безвыходное, Однажды блеснувшее его уму и наполнившее его Трепетом, с каждым днем все больше и больше Заволакивалось туманом и, наконец, совсем перестало Существовать. На сцену выступил насущный день с его Цинической наготою. И выступил так назойливо и нагло, Что всецело заполонил все помыслы, все существо. Да и какую роль может играть мысль о будущем, Когда течение всей жизни бесповоротно и в самых Малейших подробностях уже решено в уме Арины Петровны? Целыми днями шагал он взад и вперед по отведенной Комнате, не выпуская трубки изо рта и напевая Кой-какие обрывки песен. Причем церковные напевы неожиданно сменялись Разухабистыми и наоборот. Когда в конторе находился налицо земский, То он заходил к нему и высчитывал доходы, Получаемые Ариной Петровной. "И куда она экую прорву деньжищ девает?" Удивлялся он, досчитываясь до цифры слишком Восемьдесят тысячной ассигнации. "Братьям, я знаю, нехти сколько посылает. Сама живет скаредно, отца солеными полотками кормит. В ломбард! Больше некуда, как в ломбард кладет". Иногда в контору приходил и сам Финагей Ипатыч с Оброками, и тогда на конторском столе раскладывались По пачкам те самые деньги, на которые так Разгорались глаза у Степана Владимировича. "Ишь, пропасть какая деньжищ! Восклицал он. И все-то к ней в хайло уйдут. Нет того, чтоб сынку пачечку уделить. На, мол, сын мой, в горести находящийся. Вот тебе на вино и на табак". И затем начинались бесконечные и исполненные цинизма Разговоры с Яковом Земским о том, Какими бы средствами сердце матери так смягчить, Чтоб она души в нем не чаяла. "В Москве у меня мещанин знакомый был, Рассказывал Головлев. Так он слово знал. Бывало, как ни захочет ему мать денег дать, Он это слово и скажет, и сейчас это все Ее корчить начнет: руки, ноги. Словом, все". "Порчу, стало быть, какую ни на есть пущал," Догадывался Яков Земский. "Ну уж там как хочешь разумей, только истинная это Правда, что такое слово есть. А то еще один человек сказывал: возьми, Говорит, живую лягушку и положи ее в глухую полночь В муравейник. К утру муравьи ее всю объедят, Останется одна косточка. Вот эту косточку ты возьми, и покуда она у Тебя в кармане, что хочешь у любой бабы проси, Ни в чем тебе отказу не будет". "Что ж, это хоть сейчас сделать можно." "То-то, брат, что сперва проклятие на себя наложить Нужно. Кабы не это, То-то бы ведьма мелким бесом передо мною заплясала." Целые часы проводились в подобных разговорах, Но средств все-таки не обреталось. Все либо проклятие на себя наложить приходилось, Либо душу черту продать. В результате ничего другого не оставалось, Как жить на маменькином положении, Поправляя его некоторыми произвольными поборами Сельских начальников, которых Степан Владимирович Поголовно обложил данью в свою пользу в виде табаку, Чаю и сахару. Кормили его чрезвычайно плохо. Обыкновенно приносили остатки маменькиного обеда, А так как Арина Петровна была умеренна до скупости, То естественно, что на его долю оставалось немного. Это было в особенности для него мучительно, Потому что с тех пор, как вино сделалось для Него запретным плодом, аппетит его быстро усилился