Семейный суд, Чт. 19

Арина Петровна встретила сыновей, Торжественно удручённая горем. Две девки поддерживали ее под руки. Седые волосы прядями выбились из-под белого чепца, Голова понурилась и покачивалась из стороны в Сторону, ноги едва волочились. Вообще она любила в глазах детей разыграть роль Почтенной и удрученной матери, И в этих случаях с трудом волочила ноги и Требовала, чтобы ее поддерживали под руки девки. Степка-балбес называл такие торжественные приемы Архиерейским служением, мать архиерейшею, А девок Польку и Юльку архиерейшиными Жезлоносицами. Но так как был уже второй час ночи, то Свидание произошло без слов. Молча подала она детям руку для целования, Молча поцеловала и перекрестила их. И когда Порфирий Владимирович изъявил готовность Хоть весь остаток ночи прокалякать с милым другом Маменькой, то махнула рукой, сказав: "Ступайте, отдохните с дороги, Мне не до разговоров теперь, завтра поговорим". На другой день утром оба сына отправились к папеньке Ручку поцеловать, но папенька ручки не был. Он лежал на постели с закрытыми глазами и когда Вошли дети, крикнул: "Мытаря судить приехали! Вон, фарисеи, вон!" Тем не менее, Порфирий Владимирович вышел из Папенькиного кабинета взволнованный и заплаканный. А Павел Владимирович, как истинно бесчувственный Идол, только ковырял пальцем в носу. "Не хорош он у вас, добрый друг, Маменька! Ах, как не хорош!" Воскликнул Порфирий Владимирович, Бросаясь на грудь к матери. "Разве очень сегодня слаб?" "Уж так слаб, так слаб. Не жилец он у вас". "Ну, поскрипит еще". "Нет, голубушка, нет. И хотя ваша жизнь никогда не была особенно радостна, Но как подумаешь, что столько ударов зараз, Право, даже удивляешься, как это вы силу имеете Переносить эти испытания". "Что ж, мой друг, и перенесу, коли Господу Богу Угодно. Знаешь, в Писании то что сказано? Тяготы друг другу носите. Вот и выбрал меня он, батюшка, чтоб семейству своему Тяготы носить". Арина Петровна даже глаза зажмурила, так это хорошо Ей показалось, что все живут на всем на готовеньком, А у всех-то все припасено, а она одна целый-то День мается да всем тяготы носит. "Да, мой друг, сказала она после минутного молчания, Тяжеленько таки мне на старости лет. Припасла детям на свой пай, пора бы и отдохнуть. Шутка сказать, четыре тысячи душ, Этакой-то махиной управлять в мои лета. За всяким ведь погляди, всякого уследи, Да походи, да побегай. Хоть бы эти бурмистры да управители наши. Ты не гляди, что он тебе в глаза смотрит: Одним-то глазом он на тебя, а другим в лес Норовит. Самый это народ маловерный. Ну, а ты что, прервала она вдруг, Обращаясь к Павлу, носом ковыряешь?" "Мне что ж? Огрызнулся Павел Владимирович, обеспокоенный в самом Разгаре своего занятия. "Как что? Все же отец тебе, можно бы и Пожалеть". "Что ж, отец? Отец как отец, как всегда. Десять лет он такой. Всегда вы меня притесняете". "Зачем мне тебя притеснять, друг мой? Я мать тебе. Вот Парфиша и приласкался, и пожалел. Все как след доброму сыну сделал. А ты на мать-то путем посмотреть не хочешь. Все исподлобья да сбоку, словно она не мать, А ворог тебе. Не укуси, сделай милость". "Да что же я?" "Постой, помолчи минутку, дай матери слово сказать. Помнишь ли, что в заповеди-то сказано: Чти отца твоего и матерь твою, И благо ти будет. Стало быть, ты благо ты себе не хочешь?" Павел Владимирович молчал и смотрел на мать Недоумевающими глазами.