Семейный суд, Чт. 20

Вот видишь, ты и молчи-и-ишь, продолжала Арина Петровна. Стало быть, сам чувствуешь, Что блохи за тобой есть. Ну да уж Бог с тобой. Для радостного свидания оставим этот разговор. Бог, мой друг, все видит, а я, Ах, как давно я тебя насквозь понимаю. Ах, детушки, детушки! Вспомните, мать как в могилке лежать будет. Вспомните, да поздно уж будет. Ма-а-менька, вступился Порфирий Владимирович, Оставьте эти черные мысли, оставьте. Умирать, мой друг, всем придется, Сентенциозно произнесла Арина Петровна. Не черные это мысли, самые, можно сказать, Божественные. Херею я, детушки, ах, как херею! Ничего-то во мне прежнего не осталось. Слабость да хворость одна. Даже девки поганки заметили это и в ус мне Не дуют. Я слово, они два, я слово, Они десять. Одну только угрозу и имею на них, Что молодым господам, дескать, пожалуюсь. Ну, иногда и попритихнут. Подали чай, потом завтрак, в продолжение которых Арина Петровна все жаловалась и умилялась сама над Собой. После завтрака она пригласила сыновей в свою Спальню. Когда дверь была заперта на ключ, Арина Петровна немедленно приступила к делу, По поводу которого был созван семейный совет. Балбес-то ведь явился, начала она. Слышали, маменька, слышали? Отозвался Порфирий Владимирович. Не то с иронией, не то с благодушием человека, Который только что сытно покушал. Пришел, словно и дело сделал, словно так и Следовало. Сколько бы, мол, я ни кутил, Ни мутил, у старухи матери всегда про меня кусок Хлеба найдется. Сколько я в своей жизни ненависти от него видела, Сколько от одних его буфонств да каверзов, Мучений вытерпела. Что я в ту пору трудов приняла, Чтоб его на службу-то втереть. И все как с гуся вода. Наконец билась, билась. Думаю, Господи, да коли он сам об себе радеть Не хочет, неужто я обязана из-за него, Балбеса долговязого, жизнь свою убивать? Дай, думаю, выкину ему кусок, авось свой грош в Руки попадет, по степеннее будет. И выкинула. Сама и дом-то для него высмотрела, Сама собственными руками, как одну копейку, Двенадцать тысяч серебром денег выложила. И что ж? Не прошло после того и трех Лет, а он и опять у меня на шее Повис. Долго ли мне надругательства-то эти Переносить? Порфишев вскинул глазами в потолок и грустно покачал Головою, словно бы говорил: Ах, Дела, дела! И нужно же милого друга маменьку так Беспокоить. Сидели бы все смирно, Лотком да мирком, ничего бы этого не было, И маменька бы не гневалась. Ах, дела, дела! Но Арине Петровне, как женщине, Не терпящей, чтобы течение ее мыслей было чем бы То ни было прерываемо, движение Порфирия не Понравилось. Не-е-ет, ты погоди головой-то вертеть, Сказала она. Ты прежде выслушай, Каково мне было узнать, что он родительское-то Благословение, словно обглоданную кость, В помойную яму выбросил. Каково мне было чувствовать, что я, с позволения Сказать, ночей недосыпала, куска недоедала, А он, натко, словно вот взял, купил на базаре Бирюльку, не занадобилось и выкинул ее за окно. Это родительское-то благословение! Ах, маменька, это такой поступок. Такой поступок, начал было Порфирий Владимирович, Но Арина Петровна опять остановила его. Стой, погоди! Когда я прикажу, тогда свое мнение скажешь. И хоть бы он меня, мерзавец, предупредил. Виноват, мол, маменька, так и так, не воздержался. Я ведь и сама-ка бы вовремя сумела бы за Бесценок дом-то приобрести. Не сумел недостойный сын пользоваться, Пусть пользуются достойные дети. Ведь он, шутя, шутя, а дом-то пятнадцать процентов в Год интересу принесет.