Семейный суд, Чт. 21

Может быть, я бы ему за это еще тысячку Рублей на бедность выкинула. А то, нат, сижу здесь ни сном ни делом Не вижу, а он уж и распорядился. Двенадцать тысяч собственными руками за дом Выложила, а он его с аукциона в восьми тысячах Спустил. А главное, маменька, что он с родительским Благословением так низко поступил, поспешил Скороговоркой прибавить Порфирий Владимирович, Словно опасаясь, чтобы маменька вновь не прервала Его. И это, мой друг, да и то. У меня, голубчик, деньги-то не шальные. Я не танцами да курантами приобретала их, А хребтом да потом. Я как богатства-то достигала? Как за папеньку-то я шла? У него только и было, что Головлёво, Сто одна душа, да в дальних местах, где двадцать, Где тридцать душ с полтораста набралось. А у меня у самой-то и всего ничего. И нут, при таких-то средствах, Какую махину выстроила! Четыре-то тысячи душ, их ведь не скроешь. И хотела бы в могилку с собою нести, Да нельзя. Как ты думаешь, легко мне они, эти четыре тысячи Душ, достались? Нет, друг мой любезный, Так нелегко. Так нелегко, что, бывало, ночью не спишь. Все тебе мерещится, как бы так дельце умненько Обделать, чтобы до времени никто и пронюхать об нем Не мог. Да чтобы кто-нибудь не перебил, Да чтобы копеечки лишненькой не истратить. И чего я не попробовала, и слякоть-то, И распутицу-то, и гололедицу-то всего отведала. Это уж в последнее время я в тарантасах-то Роскошничать начала. А в первое-то время соберут, бывало, Тележенку крестьянскую, кибиточку кой-какую на нее Навяжут, пару лошаденок запрягут, И я плетусь, трюх-трюх до Москвы. Плетусь, я сама все думаю, а ну как кто-нибудь Имение-то у меня перебьет? Да и в Москву приедешь, у Рогожской на постоялом Остановишься. Вонь и до грязи все я, Друзья мои, вытерпела. На извозчика, бывало, гривенника жаль, На своих двоих от Рогожской до Солянки пру. Даже дворники и те дивятся. Барыня, говорят, ты молоденькая, с достатком, А такие труды на себя принимаешь. А я все молчу да терплю. И денег-то у меня в первый раз всего тридцать Тысяч на ассигнации было. Папенькины кусочки дальние душ со сто продала, Да с этою-то суммой и пустилась я, Шутка сказать, тысячу душ покупать. Отслужила у Иверской молебен, да и пошла на Солянку Счастье пытать. И что ж ведь? Словно видела заступница мои слезы горькие. Оставила-таки имение за мной. И чудо какое! Как я тридцать тысяч, окроме казенного долга, Надавала, так словно вот весь аукцион перерезала. Прежде галдели, горячились, а тут и надбавлять Перестали. Стало вдруг тихо-тихо кругом. Встал это присутствующий, поздравляет меня, А я ничего не понимаю. Стряпчий тут был, Иван Николаевич, подошел ко мне. С покупочкой, говорит, сударыня. А я словно вот столб деревянный стою. И как ведь милость-то Божья велика, Подумайте только! Если б при таком моем исступлении вдруг кто-нибудь На озорстве крикнул: тридцать пять тысяч даю, Ведь я, пожалуй, в беспамятстве-то и все сорок Надавала бы. А где бы я их взяла, а? Арина Петровна много раз уже рассказывала детям Эпопею своих первых шагов на арене Благоприобретения. Но, по-видимому, она и до днесь не утратила в Их глазах интереса новизны. Порфирий Владимирович слушал маменьку, то улыбаясь, То вздыхая, то закатывая глаза, То опуская их, смотря по свойству перипетий, Через которые она проходила. А Павел Владимирович даже большие глаза раскрыл, Словно ребенок, которому рассказывают знакомую, Но никогда не надоедающую сказку. А вы, чай, думаете, даром состояние-то матери Досталось? Продолжала Арина Петровна. Нет, друзья мои, даром-то и прыщ на носу не Вскочит. Я после первой-то покупки в горячке шесть Недель вылежала. Вот теперь и судите, каково мне видеть, Что после таких-то, можно сказать, истязаний Трудовые мои денежки, не дай, не вынести за что, В помойную яму выброшены.