Семейный суд, Чт. 24

Она и сама смутно понимала, что вологодская Деревнушка только временно освободит ее от Постылого, что в конце концов он все-таки и ее Промотает и опять придет к ней, И что как мать она не может отказать ему В угле. Но мысль, что ее ненавистник останется при Ней навсегда, что он, даже заточенный в контору, Будет, словно привидение, ежемигновенно преследовать Ее воображение, эта мысль до такой степени давила Ее, что она невольно всем телом вздрагивала. "Ни за что!" Крикнула она наконец, стукнув кулаком по столу и Вскакивая с кресла. А Порфирий Владимирович смотрел на милого друга Маменьку и скорбно покачивал в такт головою. "А ведь вы, маменька, гневаетесь", Наконец произнес он таким умильным голосом, Словно собирался у маменьки брюшко пощекотать. "А по-твоему, в пляс, что ли, я пуститься должна?" "Ах, А что в Писании насчет терпения-то сказано? В терпении сказано: стержите души ваши. В терпении. Вот как! Бог-то, вы думаете, не видит? Нет, он все видит, милый друг маменька. Мы, может быть, и не подозреваем ничего. Сидим вот и так прикинем, и эдак примерим. А он там уж и решил. Дай, мол, пошлю я ей испытание. Ай, а я-то думал, что вы, маменька, Паинька". Но Арина Петровна очень хорошо поняла, Что Порфишка кровопивец только петлю закидывает, А потому окончательно рассердилась. "Шутовку ты, что ли, из меня сделать хочешь? Прикрикнула она на него. Мать об деле говорит, а он скоморошничает. Нечего зубы-то мне заговаривать. Сказывай, какая твоя мысль? В Головлеве, что ли, его у матери на шее Оставить хочешь?" "Точно так, маменька, если милость ваша будет. Оставить его на том же положении, как и теперь, Да и бумагу насчет наследства от него вытребовать". "Так, так, Знала я, что ты это присоветуешь. Ну хорошо, положим, что сделается по-твоему. Как ни несносно мне будет ненавистника моего всегда Подле себя видеть, но, да видно, пожалеть обо мне Некому. Молода была, крест несла, Старухе и подавно от креста отказываться не след. Допустим это. Будем теперь о другом говорить. Покуда мы с папенькой живы, ну и он будет Жить в Головлеве, с голоду не помрет. А потом как?" "Маменька, друг мой, зачем же черные мысли?" "Черные или белые ли, подумать все-таки надо. Не молоденькие мы, поколеем оба. Что с ним тогда будет?" "Маменька, да неужто же вы на нас, Ваших детей, не надеетесь? В таких ли мы правилах вами были воспитаны?" И Порфирий Владимирович взглянул на нее одним из тех Загадочных взглядов, которые всегда приводили ее в Смущение. "Закидывает", откликнулось душе ее. "Я, маменька, бедному-то еще с большей радостью Помогу. Богатому что? Христос с ним, у богатого и своего довольно. А бедный! Знаете ли, что Христос про бедного-то сказал?" Порфирий Владимирович встал и поцеловал у маменьки Ручку. "Маменька, позвольте мне брату два фунта табаку Подарить", попросил он. Арина Петровна не отвечала. Она смотрела на него и думала: "Неужто он в Самом деле такой кровопивец, что брата родного на Улицу выгонит?" "Ну, делай как знаешь. В Головлеве, так в Головлеве ему жить, Наконец сказала она. Окружил ты меня кругом, опутал. Начал с того, как вам, маменька, Будет угодно, а под конец заставил-таки меня под Свою дудку плясать. Ну, только слушай ты меня. Ненавистник он мне, всю жизнь он меня казнил да Позорил, а наконец и над родительским благословением Моим надругался. А все-таки, если ты его за порог выгонишь или В люди заставишь уйти, нет тебе моего благословения. Нет, нет и нет! Ступайте теперь оба к нему. Чаю, он и буркалы-то свои проглядел, Вас высматриваючи". Сыновья ушли. Арина Петровна встала у окна и следила, Как они, ни слова друг другу не говоря, переходили Через красный двор к конторе. Порфиша беспрестанно снимал карту, сокрестился то на Церковь, белевшуюся вдали, то на часовню, То на деревянный столб, к которому была прикреплена Кружка для подаяний. Павлуша, по-видимому, не мог оторвать глаз от своих Новых сапогов, на кончике которых так и переливались Лучи солнца. "И для кого я припасала? Ночей недосыпала, куска недоедала. Для кого?" Вырвался из груди ее вопль.