Семейный суд, Чт. 26

С братьями он расстался мирно и был в восторге, Что теперь у него целый запас табаку. Конечно, он не мог воздержаться, Чтоб не обозвать Порфишу кровопивушкой и Иудушкой. Но выражения эти совершенно незаметно утонули в Целом потоке болтовни, в которой нельзя было уловить Ни одной связной мысли. На прощание братцы расщедрились и даже дали денег. Причем Порфирий Владимирович сопровождал свой дар Следующими словами: "Маслице в лампадку занадобится или Богу свечку Поставить захочется, а деньги-то есть. Так-то, брат, живи-ка, брат, тихо да мирно, И маменька будет тобой довольна, и тебе будет Покойно, и всем нам весело и радостно. Мать, ведь она добрая, друг". "Добрая-то добрая", согласился и Степан Владимирович. "Только вот солониной протухлой Кормит". "А кто виноват? Кто над родительским благословением надругался? Сам виноват, сам имение-то спустил. А имение-то какое было, кругленькое, Привыгодное, пречудесное имение. Вот кабы ты повел себя скромненько да ладненько, Ел бы ты и говядинку, и телятинку, а не То так и соусцу бы приказал. И все было бы у тебя довольно: и картофельцу, И капустки, и горошку. Так ли, брат, я говорю?" Если Арина Петровна слышала этот диалог, Наверное, она не воздержалась бы, чтоб не сказать: "Нууу, затарантила таранта". Но Степка Балбес именно тем и счастлив был, Что слух его, так сказать, не задерживал посторонних Речей. Иудушка мог говорить сколько угодно и быть Вполне уверенным, что ни одно его слово не достигнет По назначению. Одним словом, Степан Владимирович Проводил братьев дружелюбно и не без самодовольства Показал Якову Земскому две двадцатипятирублевые Бумажки, очутившиеся его руке после прощания. "Теперь, брат, мне надолго станет, Сказал он. Табак у нас есть, чаем и сахаром Обеспечены, только вина недоставало. Захотим, и вино будет. Впрочем, покуда еще придержусь. Времени теперь нет, на погреб бежать надо. Не присмотри крошечку, мигом растащат. А видела, брат, она меня, видела, ведьма, Как я однажды около застольной по стенке пробирался. Стоит эта у окна, смотрит, чай, на меня да Думает: "То-то я огурцов не досчитываюсь". А оно вооон оно что". Но вот, наконец, и октябрь на дворе. Полились дожди, улица почернела и сделалась Непроходимою. Степану Владимировичу некуда было Выйти, потому что на ногах у него были заношенные Папенькины туфли, на плечах старый папенькин халат. Безвыходно сидел он у окна в своей комнате и Сквозь двойные рамы смотрел на крестьянский поселок, Утонувший в грязи. Там, среди серых испарений осени, Словно черные точки, проворно мелькали люди, Которых не успела сломить летняя страда. Страда не прекращалась, а только получила новую Обстановку, в которой летние ликующие тоны Заменились непрерывающимися осенними сумерками. Овины курились за полночь, стук цепов унылою дробью Разносился по всей окрестности. В барских ригах тоже шла молотьба, И в конторе поговаривали, что вряд ли ближе Масленицы управятся со всей массой господского Хлеба. Все глядело сумрачно, сонно, все говорило об Угнетении. Двери конторы уже не были отперты Настежь, как летом, и в самом ее помещении плавал Сизый туман от испарений мокрых полушубков. Трудно сказать, какое впечатление производила на Степана Владимировича картина трудовой деревенской Осени и даже сознавал ли он в ней страду, Продолжающуюся среди месива грязи под непрерывным Ливнем дождя. Но достоверно, что серое, вечно слезящееся небо Осени давило его. Казалось, что оно висит непосредственно над его Головой и грозит утопить его в развернувшихся хлябях Земли. У него не было другого дела, как смотреть в Окно и следить за грузными массами облаков. С утра чуть брезжил свет, уж весь горизонт был Сплошь обложен ими. Облака стояли, словно застывшие, Очарованные. Проходил час, другой, Третий, а они все стояли на одном месте, И даже незаметно было ни малейшей перемены ни в Колере, ни в очертаниях их. Вон оно, это облако, ну, что пониже и почернее Других. И давеча оно имело разорванную форму, Точно поп в рясе с распростертыми врозь руками, Отчетливо выступавшую на белесоватом фоне верхних Облаков. И теперь в полдень сохранило ту же форму. Правая рука, правда, покороче сделалась, зато левая Безобразно вытянулась, и льет из нее. Льет так, что даже на темном фоне неба обозначилась Еще более темная, почти черная полоса.