Семейный суд, Чт. 27

Вон еще облако подальше. И давеча оно громадным косматым комом висело над Соседней деревней, Нагловкой, и, Казалось, угрожало задушить ее. И теперь тем же косматым комом на том же Месте висит, а лапы книзу протянуло, Словно вот-вот спрыгнуть хочет. Облака, облака и облака. Так весь день. Часов около пяти после обеда совершается Метаморфоза: окрестность постепенно заволакивается, Заволакивается и наконец совсем пропадает. Сначала облака исчезнут и все затянется безразличной Черной пеленою. Потом куда-то пропадет лес и Нагловка, За нею утонет церковь, часовня, Ближний крестьянский поселок, фруктовый сад. И только глаз, пристально следящий за процессом этих Таинственных исчезновений, еще может различать Стоящую в нескольких саженях барскую усадьбу. В комнате уж совсем темно, в конторе еще Сумерничают, не зажигают огня. Остается только ходить, ходить, Ходить без конца. Болезненная истома сковывает ум. Во всем организме, несмотря на бездеятельность, Чувствуется беспричинное невыразимое утомление. Одна только мысль мечется, сосет и давит. И эта мысль: гроб, гроб, гроб. Вон эти точки, что давеча мелькали на темном фоне Грязи около деревенских гумен. Их эта мысль не гнетет, и они не погибнут Под бременем уныния и истомы. Они ежели и не борются прямо с небом, То, по крайней мере, барахтаются, что-то устраивают, Ограждают, ухичивают. Стоит ли ограждать и ухичивать то, Над устройством чего они день и ночь выбиваются из Сил? Это не приходило ему на ум, Но он сознавал, что даже и эти безымянные точки Стоят неизмеримо выше его, что он и барахтаться не Может, что ему нечего ни ограждать, Ни ухичивать. Вечера он проводил в конторе, потому что Арина Петровна по-прежнему не отпускала для него свечей. Несколько раз просил он через бурмистра, Чтобы прислали ему сапоги и полушубок, но получил Ответ, что сапогов для него не припасено, А вот наступят заморозки, то будут ему выданы Валенки. Очевидно, Арина Петровна намеревалась Буквально выполнить свою программу: Содержать Постылова в такой мере, Чтобы он только не умер с голоду. Сначала он ругал мать, но потом словно забыл об Ней. Сначала он что-то припоминал, Потом перестал и припоминать. Даже свет свечей, зажженных в конторе, И тот опостылел ему, и он затворялся в своей Комнате, чтобы остаться один на один с темнотою. Впереди у него был только один ресурс, Которого он покуда еще боялся, но который с Неудержимою силою тянул его к себе. Этот ресурс напиться и позабыть, Позабыть глубоко, безвозвратно, Окунуться в волну забвения до того, чтобы Выкарабкаться из нее было нельзя. Все увлекало его в эту сторону: и буйные привычки Прошлого, и насильственная бездеятельность Настоящего, и больной организм с удушливым кашлем, С несносною, ничем не вызываемою одышкой, С постоянно усиливающимися колотьями сердца. Наконец он не выдержал. "Сегодня, брат, надо ночью штоф припасти", Сказал он однажды земскому голосом, не предвещавшим Ничего доброго. Сегодняшний штоф привел за собой целый Последовательный ряд новых, и с этих пор он Аккуратно каждую ночь напивался. В девять часов, когда в конторе гасили свет и Люди расходились по своим логовищам, Он ставил на стол припасенный штоф с водкой и Ломоть черного хлеба, густо посыпанный солью. Не сразу приступал он к водке, а словно Подкрадывался к ней. Кругом все засыпало мертвым сном, только мыши Скреблись за оставшимися от стен обоями да часы Назойливо чикали в конторе. Снявши халат, в одной рубашке сновал он взад и Вперед по жарко натопленной комнате, по временам Останавливался, подходил к столу, Нашаривал в темноте штоф и вновь принимался за Ходьбу. Первые рюмки он выпивал с прибаутками, Сладострастно всасывая в себя жгучую влагу. Но мало-помалу биение сердца учащалось, Голова загоралась, и язык начинал бормотать что-то Несвязное. Притупленное воображение силилось создать какие-то Образы. Помертвелая память пробовала прорваться в Область прошлого, но образы выходили разорванные, Бессмысленные, а прошлое не откликалось ни единым Воспоминанием, ни горьким, ни светлым, словно между Ним и настоящей минутой раз навсегда встала плотная Стена. Перед ним было только настоящее в форме наглухо Запертой тюрьмы, в которой бесследно потонула и идея Пространства, и идея времени. Комната, печь, три окна в наружной стене, Деревянная скрипучая кровать на ней тонкий Притоптанный тюфяк, стол со стоячим на нем штофом. Ни до каких других горизонтов мысль не додумывалась.