Семейный суд, Чт. 28

Но по мере того, как убывало содержание штофа, По мере того, как голова распалялась, Даже и это скудное чувство настоящего становилось не Под силу. Бормотание, имевшее вначале хоть какую-нибудь форму, Окончательно разлагалось. Зрачки глаз, усиливаясь различить очертания тьмы, Безмерно расширялись. Самая тьма, наконец, исчезала, и взамен ее являлось Пространство, наполненное фосфорическим блеском. Это была бесконечная пустота, мертвая, Не откликающаяся ни единым жизненным звуком, Зловеще-лучезарная. Она следовала за ним по пятам, За каждым оборотом его шагов. Ни стен, ни окон, ничего не существовало. Одна безграничная, тянущаяся, светящаяся пустота. Ему становилось страшно. Ему нужно было заморить в себе чувство Действительности до такой степени, чтобы даже Пустоты этой не было. Еще несколько усилий, и он был у цели. Спотыкающиеся ноги из стороны в сторону носили Онемевшее тело, грудь издавала не бормотание, А хрип. Само его существование как бы прекращалось. Наступало то странное оцепенение, Которое, нося на себе все признаки отсутствия Сознательной жизни, вместе с тем, Несомненно указывало на присутствие какой-то Особенной жизни, развивавшейся независимо от каких Бы то ни было условий. Стоны за стонами вырывались из груди, Нимало не нарушая сна. Органический недуг продолжал свою разъедающую Работу, не причиняя, по-видимому, Физических болей. Утром он просыпался со светом, И вместе с ним просыпались тоска, Отвращение, ненависть. Ненависть без протеста, ничем не обусловленная, Ненависть к чему-то неопределенному, не имеющему Образа. Воспаленные глаза бессмысленно Останавливаются то на одном, то на другом предмете и Долго и пристально смотрят. Руки и ноги дрожат. Сердце то замрет, словно вниз покатится, То начнет колотить с такою силой, Что рука невольно хватается за грудь. Ни одной мысли, ни одного желания. Перед глазами печка, и мысль до того переполняется Этим представлением, что не принимает никаких других Впечатлений. Потом окно заменило печку. Как? Окно, Окно, окно. Не нужно ничего, ничего, ничего не нужно. Трубка набивается и закуривается машинально, И недокуренная опять выпадает из рук. Язык что-то бормочет, но, очевидно, только по Привычке. Самое лучшее сидеть и молчать, Молчааать и смотреть в одну точку. Хорошо бы опохмелиться в такую минуту. Хорошо бы настолько поднять температуру организма, Чтобы хотя на короткое время ощутить присутствие Жизни, но днем ни за какие деньги нельзя достать Водки. Нужно дожидаться ночи, чтобы опять дорваться До тех блаженных минут, когда земля исчезает из-под Ног и вместо четырех постыльных стен перед глазами Открывается беспредельная светящаяся пустота. А Ирина Петровна не имела ни малейшего понятия о Том, как балбес проводит время в конторе. Случайный проблеск чувства, мелькнувший было в Разговоре с кровопивцем Порфишкой, Погас мгновенно, так что она и не заметила. С ее стороны не было даже систематического образа Действия, а было простое забвение. Она совсем потеряла из виду, что подле нее в Конторе живет существо, связанное с ней кровными Узами. Существо, которое, быть может, Изнывает в тоске по жизни. Как сама она, раз войдя в колею жизни, Почти машинально наполняла ее одним и тем же Содержанием, так, по мнению ее, Должны были поступать и другие. Ей не приходило на мысль, что самый характер Жизненного содержания изменяется сообразно со Множеством условий, так или иначе сложившихся, И что, наконец, для одних, в том числе для Нее, содержание это представляет нечто излюбленное, Довольно избранное, а для других постылое и Невольное. Поэтому, хотя бурмистр неоднократно Докладывал ей, что Степан Владимирович не хорош, Но доклады эти проскальзывали мимо ушей, Оставляя в ее уме никакого впечатления. Много-много, если она отвечала на них стереотипной Фразой: "Небось, отдышится, еще нас с тобой Переживет. Что ему, жеребцу долговязому, Делается? Кашляет. Идуй среду тридцать лет кашляет, и все равно, Что с гуся вода". Тем не менее, когда ей однажды утром доложили, Что Степан Владимирович ночью исчез из Головлева, Она вдруг пришла в себя, Немедленно разослала весь дом на поиски и лично Приступила к следствию, начав с осмотра комнаты, В которой жил постылый. Первое, что поразило ее, это стоявший на столе штоф, На дне которого еще плескалось немного жидкости и Который впопыхах не догадались убрать.