Семейный суд, Чт. 29

"Это что?" Спросила она, как бы не понимая. "Стало быть, занимались", отвечал, Заминаясь, бурмистр. "Кто доставал?" Начала было она, но потом спохватилась и, Затаив свой гнев, продолжала осмотр. Комната была грязна, черна, заслякощена так, Что даже ей, не знавшей и не признававшей никаких Требований комфорта, сделалось неловко. Потолок был закопчен, обои на стенах треснули и во Многих местах висели клочьями. Подоконники чернели под густым слоем табачной золы. Подушки валялись на полу, покрытом липкой грязью. На кровати лежала скомканная простыня, Вся серая от насевших на нее нечистот. В одном окне зимняя рама была выставлена или, Лучше сказать, выдрана и самое окно оставлено Приоткрытым. Этим путем, очевидно, И исчез Простылый. Арина Петровна инстинктивно взглянула на улицу и Перепугалась еще больше. На дворе стоял уж ноябрь в начале, Но осень в этот год была особенно продолжительной, Морозы еще не наступали. И дорога, и поля все стояло черное, Размокшее, невылазное. Как он прошел? Куда? И тут же ей вспомнилось, Что на нем ничего не было, кроме халата да Туфли, из которых одна была найдена под окном, И что всю прошлую ночь, как на грех, Не перестающий шел дождь. "Давненько-таки я у вас здесь, Голубчики, не бывала", молвила она, Вдыхая в себя вместо воздуха какую-то отвратительную Смесь сивухи, тютюна и прокислых овчин. Весь день, покуда люди шарили по лесу, Она простояла у окна, с тупым вниманием вглядываясь В обнаженную даль. Из-за Балбеса да такая кутерьма! Ей казалось, что это какой-то нелепый сон. Говорила тогда, что надо его в вологодскую деревню Сослать. Так нет! Лебезит, проклятый Иудушка: "Оставьте, Маменька, в Головлеве". Вот и купайся теперь с ним. Жил бы он там заглазно, как хотел, И Христос бы с ним. Свое дело сделала, один кусок промотал, Другой выбросила, а другой бы промотал. Ну и не погневайся, батюшка! Бог и тот на ненасытную утробу не напасеться. И все бы у нас было смирно да мирно. А теперь? Эх, коли штуку какую удрал. Ищи его по лесу, да свещи. Хорошо еще, как живого в дом привезут. Ведь с пьяных-то глаз и в петлю угодить недолго. Взял веревку, зацепил за сук, обмотал кругом шеи, Да и был таков. Мать ночей не досыпала, Куска не доедала, а он над какую моду выдумал, Вешаться вздумал. И добро бы худо ему было: есть, Пить бы не давали, работой бы изнуряли. А то слонялся целый день взад и вперед по Комнате, как оглашенный, ел да пил, Ел да пил. Другой бы не знал, чем мать Отблагодарить, а он вешаться вздумал. Вот так одолжил, сынок любезный! Но на этот раз предположения Арины Петровны Относительно насильственной смерти Балбеса не Оправдались. К вечеру в виду Головлева показалась Кибитка, запряженная парой крестьянских лошадей, И подвезла беглеца к конторе. Он находился в полубесчувственном состоянии, Весь избитый, порезанный, с посинелым и распухшим Лицом. Оказалось, что за ночь он дошел до Дубровинской Усадьбы, отстоявшей в двадцати верстах от Головлева. Целые сутки после того он проспал, На другие проснулся. По обыкновению, он начал шагать назад и вперед по Комнате, но к трубке не прикоснулся, словно позабыл, И на все вопросы не проронил ни одного слова. Со своей стороны, Арина Петровна настолько вас Чувствовал, что чуть было не приказала перевезти его Из конторы в барский дом, но потом успокоилась и Опять оставила Балбеса в конторе, Приказавши вымыть и почистить его комнату, Переменить постельное белье, повесить на окнах шторы И прочее. На другой день вечером, когда ей доложили, Что Степан Владимирович проснулся, Она велела позвать его в дом чаю и даже Отыскала ласковые тоны для объяснения с ним. "Ты куда ж это от матери уходил? Начала она. Знаешь ли, как ты мать-то обеспокоил? Хорошо еще, что папенька ни о чем не узнал. Каково бы ему было при его-то положении?" Но Степан Владимирович, по-видимому, остался Равнодушным к материнской ласке и уставился Неподвижными стеклянными глазами на сальную свечку, Как бы следя за нагаром, который постепенно Образовывался на фитиле. "Ах, дурачок, дурачок, продолжала Арина Петровна все Ласковее и ласковее. Хоть бы ты подумал, какая через тебя про мать Слава пойдет. Ведь завистников-то у ней слава богу, И невесть что наплетут. Скажут, что и не кормила-то, и не одевала-то. Ах, дурачок, дурачок!"