Семейный суд, Чт. 30

То же молчание и тот же неподвижный, Бессмысленно устремлённый в одну точку взор. "И чем тебе худо, матери, стало? Одет ты и сыт, слава богу, и теплёхонько тебе, И хорошёхонько. Чего бы, кажется, искать? Скучно тебе, так не прогневайся, друг мой, На то и деревня. Веселий да балов у нас нет, и все сидим По углам да скучаем. Вот я и рада была бы поплясать да песни Попеть. Ан посмотришь на улицу и в церковь-то божию В этакую мокрень ехать охоты нет". Арина Петровна остановилась в ожидании, что Балбес Хоть что-нибудь промычит, но Балбес словно окаменел. Сердце мало-помалу закипает в ней, Но она все еще сдерживается. "А ежели ты чем недоволен был, Кушанья, может быть, недостало или с бельем там, Разве не мог ты матери откровенно объяснить? Маменька, мол, душенька, прикажите печеночки или там Ватрушечки изготовить. Неужто мать в куске-то отказала бы тебе? Или вот хоть бы и винца, ну, захотелось тебе Винца. Ну и Христос с тобой! Рюмка, две рюмки. Неужто матери жалко? А то натко! У раба попросить не стыдно, а матери слово молвить Тяжело". Но напрасны были все льстивые слова. Степан Владимирович не только не расчувствовался, Арина Петровна надеялась, что он ручку у ней Поцелует, и не обнаружил раскаяния, Но даже как будто ничего не слыхал. С этих пор он, безусловно, замолчал. По целым дням ходил по комнате, наморщив угрюмо лоб, Шевеля губами и не чувствуя усталости. Временами останавливался, как бы желая что-то Выразить, но не находил слова. По-видимому, он не утратил способности мыслить, Но впечатления так слабо задерживались в его мозгу, Что он тотчас же забывал их. Поэтому неудача в отыскании нужного слова не Вызывала в нем даже нетерпения. Арина Петровна, со своей стороны, думала, что он Непременно подожжет усадьбу. "Целый день молчит, говорила она, Ведь думает же Балбес о чем-нибудь, Покуда молчит. Вот помяните мое слово, Ежели он усадьбы не спалит". Но Балбес просто совсем не думал. Казалось, он весь погрузился в безрассветную мглу, В которой нет места не только для действительности, Но и для фантазии. Мозг его вырабатывал нечто, но это нечто не имело Отношения ни к прошедшему, ни к настоящему, Ни к будущему. Словно черное облако окутало его с Головы до ног, и он всматривался в него, В него одного, следил за его воображаемыми Колебаниями и по временам вздрагивал и словно Оборонялся от него. В этом загадочном облаке потонул для него весь Физический и умственный мир. В декабре того же года Порфирий Владимирович получил От Арины Петровны письмо следующего содержания: "Вчера утром постигло нас новое ниспосланное от Господа испытание. Сын мой, а твой брат Степан, скончался. Еще с вечера накануне был здоров совершенно и даже Поужинал, а наутро найден в постели мертвым. Такова сей жизни скоротечность. И что всего для материнского сердца прискорбнее, Так без напутствия и оставил сей суетный мир, Дабы устремиться в область неизвестного. Сие да послужит нам всем уроком. Кто семейными узами небрежет, всегда должен для себя Такого конца ожидать. И неудачи в сей жизни, напрасная смерть, Вечные мучения в жизни следующей все из сего Источника происходит. Ибо как бы мы ни были высокоумны и даже Знатны, но ежели родителей не почитаем, То оные как раз и высокоумие, и знатность нашу В ничто обратят. Таковы правила, кои всякий живущий в сем мире Человек затвердить должен. А рабы сверх того обязаны почитать господ. Впрочем, несмотря на сие, все почести отшедшему в Вечность были отданы сполна, яко сыну. Покров из Москвы выписали, а погребение совершал Известный тебе отец архимандрит соборный. Сорокоусты же и поминовения и поднесть совершаются Как следует по христианскому обычаю. Жаль сына, но роптать не смею, И вам, дети мои, не советую. Ибо кто может сие знать? Мы здесь ропщем, а его душа в горних Увеселяется".