По-родственному, Чт. 2

Да, много через нее людей пропадает. Не всякий эту жидкость вместить может. От того. А так как мы вместить можем, то и повторим. Ваше здоровье, сударыня. Кушайте, кушайте. Вам ничего. Мне ничего. У меня и легкие, почки, печенка, селезенка все в Исправности. Дабишь? Вот что, обращается он к женщине в черном платье, Которая приостановилась у дверей, словно Прислушиваясь к барскому разговору. Что у вас нынче к обеду готовлено? Окрошка, да битки, да цыплята на жаркое, Отвечает женщина, как-то кисло улыбаясь. А рыба соленая у вас есть? Как, сударь, рыба, небось осетрина есть, Севрюжина. Найдется рыба довольно. Так скомандуй ты нам к обеду ботвиньи с осетринкой. Звенушка, знаешь, да пожирнее. Как тебя, Улитушка, что ли звать? Улитой, сударь, люди зовут. Ну так живо, Улитушка, живо! Улитушка уходит. На минуту водворяется тяжелое молчание. Арина Петровна встает со своего места и высматривает В дверь, точно ли Улитушка ушла. Насчет сироток-то говорили ли вы ему, Андрей Осипыч? спрашивает она доктора. Разговаривал-с. Ну и что ж? Все одно и то же-с. Вот как выздоровею, говорит, непременно и духовную, И векселя напишу. Молчание, еще более тяжелое, водворяется в комнате. Девицы берут со стола канвовые работы, И руки их с заметною дрожью выделывают шов за Швом. Арина Петровна как-то безнадежно вздыхает. Доктор ходит по комнате насвистывает: "Кувырком, ку-вы-рком". Да вы бы хорошенько ему сказали. Чего еще лучше. Подлец, говорю, будешь, если сирот не обеспечишь. Да, мамашечка, опростоволосились вы. Кабы месяц тому назад вы меня позвали, Я бы и завалыку им соорудил, да и насчет Духовной постарался бы. А теперь все Иудушке, законному наследнику Достанется. Непременно. Бабушка, Что же это такое будет? Почти сквозь слезы жалуется старшая из девиц. Что ж это дядя с нами делает? Не знаю, милая, не знаю. Даже насчет себя не знаю. Сегодня здесь, а завтра уж и не знаю где. Может быть, Бог приведет где-нибудь в сарайчике Ночевать, а может быть, и у мужичка в избе. Господи, какой этот дядя глупый! Восклицает младшая из девиц. Вы бы, молодая особа, язычок-то на привязи Придержали, замечает доктор и, обращаясь к Арине Петровне, прибавляет: Да что ж вы сами, Мамашечка? Сами бы уговорить его попробовали. Нет, нет, нет, не хочет, даже видеть меня не Хочет. Намедни сунулась было я к нему. Напутствовать, что ль, меня пришли, Говорит. Я думаю, что это все больше Улитушка. Она его против вас настраивает. Она, именно она и все Парфишке Кровопивцу передает. Сказывают, что у него и лошади в хомутах целый День стоят на случай, ежели брат отходить начнет. И представьте, на днях она даже мебель, Вещи, посуду, все переписала на случай, Дескать, чтобы не пропало чего. Это она нас-то, нас-то воровками представить хочет. А вы бы ее по-военному кувырком, Знаете, кувырком. Но не успел доктор развить свою мысль, Как в комнату вбежала вся запыхавшаяся девчонка и Испуганным голосом крикнула: К барину! Доктора барин требует. Семейство, которое выступает на сцену в настоящем Рассказе, уже знакомо нам. Старуха барыня не кто иная, как Арина Петровна Головлева, умирающий владелец дубровенской усадьбы, Ее сын Павел Владимирович, наконец, Две девушки, Аненька и Любинька, Дочери покойной Анны Владимировны Улановой, Той самой, которой некогда Арина Петровна выбросила Кусок. Прошло не больше десяти лет с тех пор, Как мы видели их, а положение действующих лиц до Того изменилось, что не осталось и следа тех Искусственных связей, благодаря которым Головлевская Семья представлялась чем-то вроде неприступной Крепости. Семейная твердыня, воздвигнутая неутомимыми руками Арины Петровны, рухнула, но рухнула до того Незаметно, что она сама, не понимая, Как это случилось, сделалась соучастницей и даже Явным двигателем этого разрушения, настоящею душою Которого был, разумеется, Парфишка Кровопивец. Из бесконтрольной и бранчивой обладательницы Головлевских имений Арина Петровна сделалась Скромною приживалкой в доме младшего сына, Приживалкой праздною и не имеющей никакого голоса в Хозяйственных распоряжениях. Голова ее поникла, спина сгорбилась, Глаза потухли, поступь сделалась вялою, Порывистость движений пропала