По-родственному, Чт. 9

Доктор переночевал для формы и на другой день рано Утром уехал в город. Оставляя Дубровина, он высказал прямо, Что больному остается жить не больше двух дней и Что теперь поздно думать о каких-нибудь Распоряжениях, потому что он и фамилии путем Подписать не может. "Подпишет он вам обмакни, потом и с судом, Пожалуй, не разделаетесь", прибавил он. Ведь Иудушка хоть и очень маменьку уважает, А дело подлоге все-таки начнет. И ежели по закону мамашеньку в места не столь Отдаленные ушлют, так ведь он только молебен в путь Шествующему отслужит. Арина Петровна целое утро ходила как в отупении. Попробовала было встать на молитву. Не внушит ли что Бог? Но и молитва на ум не шла. Даже язык как-то не слушался. Начнет: "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей". И вдруг сама не знает, Как съедет на "от лукавого". "Отчисти, отчисти", машинально лепечет язык, А мысль так и летает. То на антресоли заглянет, то на погреб зайдет. Сколько добра по осени было, все растащили. То начнет что-то припоминать далекое, Далекое. Все сумерки какие-то, И в этих сумерках люди, много людей, И все они копошатся, стараются, припасают. "Блажен муж, Блажен муж. Я, как козила, научи мя, научи мя". Но вот и язык мало-помалу смяк, Глаза смотрят на образа и не видят. Рот раскрыт широко, руки сложены на поясе, И вся она стоит неподвижно, словно застыла. Наконец она села и заплакала. Слезы так и лились из потухших глаз по старческим Засохшим щекам, задерживаясь в углублениях морщин и Капая на замасленый ворот старой ситцевой блузы. Это было что-то горькое, полное безнадежности вместе С тем бессильно строптивое. И старость, и немощи, и беспомощность положения все, Казалось, призывало ее к смерти, Как к единственному примиряющему исходу. Но в то же время замешивалось и прошлое с Его властностью, довольством и простором. И воспоминания этого прошлого так и впивались в нее, Так и притягивали ее к земле. "Умереть бы", мелькало в ее голове, А через мгновение то же слово сменялось другим: "Пожить бы". Она не вспоминала ни об Иудушке, Ни об умирающем сыне. Оба они словно перестали существовать для нее. Ни о ком она не думала, ни на кого Не негодовала, никого не обвиняла. Она даже забыла, есть ли у нее капитал и Достаточен ли он, чтобы обеспечить ее старость. Тоска, смертная тоска охватила все ее существо. Тошно, горько вот единственное объяснение, Которое она могла бы дать своим слезам. Эти слезы пришли издалека. Капля по капле копились они с той самой минуты, Как она выехала из Головлёво и поселилась в Дубровине. Ко всему, что теперь предстояло, она была уж Приготовлена. Все она ожидала и предвидела, Но ей никогда как-то не представлялось такою Ясностью, что этому ожидаемому и предвиденному Должен наступить конец. И вот теперь этот конец наступил. Конец, полный тоски и безнадежного одиночества. Всю-то жизнь она что-то устраивала, Над чем-то убивалась, а оказывается, Что убивалась над призраком. Всю жизнь слово "семья" не сходило у нее с Языка. Во имя семьи она одних казнила, Других награждала. Во имя семьи она подвергала себя лишениям, Истязала себя, уродовала всю свою жизнь. И вдруг выходит, что семьи-то именно у нее и Нет.