По-родственному, Чт. 13

Не успела Арина Петровна сойти вниз, Как на бугре у Дубровинской церкви показалась Коляска, запряженная четверней. В коляске на почетном месте восседал Порфирий Головлев без шапки и крестился на церковь. Против него сидели два его сына, Петенька и Володенька. У Арины Петровны так и захолонуло Сердце. Почуяла лиса Патрикеевна, Что мертвечиной пахнет, подумалось ей. Девицы тоже струсили и как-то беспомощно жались к Бабушке. В доме, до сих пор тихом, Вдруг поднялась тревога, захлопали двери, Забегали люди, раздались крики: "Барин едет, Барин едет!" И все население усадьбы разом высыпало на крыльцо. Одни крестились, другие просто стояли в Выжидательном положении. Но все, очевидно, сознавали, что то, Что до сих пор происходило в Дубровине, Было лишь временное, что только теперь наступает Настоящая заправская с заправским хозяином во главе. Многим из старых заслуженных дворовых выдавалась при Прежнем барине месячина. Многие держали коров на барском сене, имели огороды И вообще жили свободно. Всех, естественно, интересовал вопрос, Оставит ли новый барин старые порядки или заменит их Новыми, головлевскими. Иудушка между тем подъехал и, поз--сделав на ему Встречу, уже заключил, что в Дубровине дело идет к Концу. Не торопясь, вышел он из коляски, Замахал руками на дворовых, бросившихся барину к Ручке, потом сложил обе руки ладонями внутрь начал Медленно взбираться по лестнице, шепотом произнося Молитву. Лицо его в одно и то же время Выражало и скорбь, и твердую покорность. Как человек он скорбел, как христианин роптать не Осмеливался. Он молился о ниспослании, Но больше всего уповал и покорялся воле провидения. Сыновья в паре шли сзади его. Володенька передразнивал отца, то есть складывал Руки, закатывал глаза и шевелил губами. Петенька наслаждался представлением, которое давал Брат. За ними безмолвной гурьбой следовал кортеж Дворовых. Иудушка поцеловал маменьку в ручку, Потом в губы, потом опять в ручку, Потом потрепал милого друга за талию и, грустно Покачав головою, произнес: "А вы все унываете. Нехорошо это, друг мой. Ах, как нехорошо! А вы бы спросили себя, что, мол, Бог на это скажет? Скажет: вот я в премудрости своей все к лучшему Устрояю, а она ропщет. Ах, маменька, маменька". Потом перецеловал обеих племянниц и с тою же Пленительною родственностью в голосе сказал: "И вы, стрекозы, туда же, в слезы. Чтоб у меня этого не было, извольте сейчас Улыбаться, и дело с концом". И он затопал на них ногами или, лучше сказать, Делал вид, что топает, но в сущности только Благосклонно шутил. "Посмотрите на меня, продолжал он, Как брат, я скорблю. Не раз, может быть, и всплакнул. Жаль брата, очень, даже до слез жаль. Всплакнешь да и опомнишься. А Бог-то на что? Неужто Бог хуже нашего знает, как и что? Поразмыслишь эдак и ободришься. Так-то и всем поступать надо. И вам, маменька, и вам, племяннушки, И вам. Всем, обратился он к прислуге. Посмотрите на меня, каким я молодцем хожу". И он с той же пленительностью представил из себя Молодца, то есть выпрямился, отставил одну ногу, Выпятил грудь и откинул назад голову. Все улыбнулись, но кисло как-то, словно всякий Говорил себе: "Ну, пошел теперь паук паутину ткать". Окончив представление в зале, Иудушка перешел в Гостиную и вновь поцеловал у маменьки ручку. "Так, так-то, милый друг маменька, Сказал он, усаживаясь на диване. Вот и брат Павел". "Да и Павел", потихоньку отозвалась Арина Петровна. "Да, да, да, да, да. Раненько бы, Раненько. А ведь я, маменька, хоть и бодрюсь, А в душе тоже очень, очень о брате скорблю. Не любил меня брат, крепко не любил. Может, за это Бог и посылает ему". "В этакую минуту можно бы и забыть про это. Старой-то дрязги оставить надо". "Я, маменька, давно позабыл. Я только к слову говорю: не любил меня брат, А за что, не знаю. Уж я ли, кажется, и так, и сяк, и Прямо, и стороной, и голубчик, И братец. Пятится от меня до шабаш. Ан Бог-то взял да невидимо к своему пределу и Приурочил". "Говорю тебе, нечего поминать об этом. Человек на ладан уж дышит".