По-родственному, Чт. 15

Одиночество, беспомощность, мертвая тишина. И посреди этого тени, целый рой теней. Ему казалось, что эти тени идут, Идут, идут. В неописанном ужасе, раскрыв глаза и рот, Он глядел в таинственный угол и не кричал, А стонал. Стонал глухо, порывисто, Точно лаял. Он не слыхал ни скрипа лестницы, ни осторожного Шарканья шагов в первой комнате, Как вдруг у его постели выросла ненавистная фигура Иудушки. Ему померещилось, что он вышел оттуда, Из этой тьмы, которая сейчас в его глазах так Таинственно шевелилась, что там есть еще и еще тени. Тени, тени без конца идут, идут. "Зачем? Откуда? Кто пустил?" Инстинктивно крикнул он, бессильно опускаясь на Подушку. Иудушка стоял у постели, Всматривался в больного и скорбно покачивал головой. "Больно?" спросил он, сообщая своему голосу ту Степень елейности, какая только была в его Средствах. Павел Владимирович молчал и бессмысленными глазами Уставился в него, словно усиливался понять. А Иудушка тем временем приблизился к образу, Встал на колени, умилился, сотворил три земных Поклона, встал и вновь очутился у постели. "Ну, брат, вставай, Бог милости прислал", Сказал он, садясь в кресло таким радостным тоном, Словно и в самом деле милость у него в Кармане была. Павел Владимирович наконец понял, Что перед ним не тень, а сам кровопивец во Плоти. Он как-то вдруг съежился, как будто знобить его Начало. Глаза Иудушки смотрели светло, по-родственному, Но больной очень хорошо видел, что в этих глазах Скрывается петля, которая вот-вот сейчас выскочит и Захлестнет ему горло. "Ах, брат, брат, какая ж ты бяка Сделался, продолжал подшучивать по-родственному Иудушка. А ты возьми да и прибодрись, встань да и Побеги труском, труском. Пусть-ка, мол, маменька полюбуется, Какими мы молодцами стали. Фу ты, ну ты!" "Иди, кровопивец, вон!" Отчаянно крикнул больной. "Ах, брат, брат, я к тебе с лаской да С утешением, а ты Какое-то слово сказал. Ах, грех какой! И как это язык у тебя, дружок, Повернулся, чтобы этакое слово родному брату Сказать? Стыдно, голубчик, даже очень стыдно. Постой-ка, я лучше подушечку тебе поправлю". Иудушка встал и ткнул в подушку пальцем. "Вот так, продолжал он. Вот теперь славно. Лежи себе хорошохонько, хоть до завтра его Поправлять не нужно". "Уйди ты!" "Ах, как болезнь-то, однако, тебя испортила. Даже характер в тебе и тот какой-то строптивый стал. Уйди да уйди. Ну как я уйду? Вот тебе и спить захочется, я водички подам. Вон лампадка не в исправности. Я и лампадку поправлю, маслица деревянненького Подолью. Ты полежишь, я посижу тихо да смирно и Не увидим, как время пройдет". "Уйди, кровопивец!" "Вот ты меня бранишь, а я за тебя Богу Помолюсь. Я ведь знаю, что ты это не от Себя, а болезнь тебе говорит. Я, брат, привык прощать, я всем прощаю. Вот и сегодня еду к тебе. Встретился по дороге мужичок и что-то сказал. Ну и что ж? И Христос с ним, он Же свой язык осквернил. А я, да не только я не рассердился, Я даже перекрестил его. Право". "А грабил мужика?" "Кто? Я-то? Нет, мой друг, я не граблю. Это разбойники по большим дорогам грабят, А я по закону действую. Лошадь его в своем лугу поймал. Ну и ступай, голубчик, к мировому. Коли скажет мировой, что травить чужие луга Дозволяется, и Бог с ним. А скажет, что травить не дозволяется, нечего делать, Штраф, пожалуйте по закону. Я, голубчик, по закону". "Иуда, Предатель, Мать по миру пустил".