По-родственному, Чт. 19

"А вы, кузина, мамзель Латар видели?" Заговаривает Петенька. Аненька и Любенька Взглядывают друг на друга, точно спрашивают: Из истории это или из географии. "В "Прекрасной Елене" она на театре Елену играет". "Ах да, Елена, это Парис. Будучи прекрасен и молод, он разжег сердца богинь. Знаем, знаем", обрадовалась Любенька. "Это, это самое и есть. А как она кас-кадер, кас-кадер выделывает. Прелесть!" "У нас давеча доктор все кувырком пел". "Кувырком это покойная Лядова. Вот кузина прелесть-то была. Когда умерла, так тысячи две человек за гробом шли. Думали, что революция будет". "Да ты об театрах, что ли, болтаешь? Вмешивается Арина Петровна. Так им, мой друг, не по театрам ездить, А в монастыри". "Вы, бабушка, все нас в монастыре похоронить Хотите", жалуется Аненька. "А вы, кузина, вместо монастыря-то в Петербург Укатите, мы вам там все покажем". "У них, мой друг, не удовольствия на уме должны Быть, а божественное", продолжает наставительно Арина Петровна. "Мы их, бабушка, в Сергиеву Пустынь на лихаче Прокатим. Вот и божественное будет". У сироток даже глазки загорелись и кончики носиков Покраснели при этих словах. "А как, говорят, поют у Сергия?" Восклицает Аненька. "Все уж, кузина, возьмите, Трисвятую песнь Припеваючи. Даже отец так не споет. А потом мы бы вас по всем трем подьяческим Покатали. Мы бы вас, кузина, всему, всему научили. В Петербурге ведь таких, как вы, барышень очень Много. Ходят да каблучками постукивают". "Разве что этому научите, вступает Арина Петровна. Уж оставьте вы, Христа ради! Учители. Тоже учить собрались наукам, должно быть. Вот я с ними, как Павел умрет, в Хотьков Уеду. И так-то мы там заживем". "А вы все сквернословите", Вдруг раздалось в дверях. Посреди разговора никто и не слыхал, как подкрался Иудушка яко тать в нощи. Он весь в слезах, голова поникла, лицо бледно, Руки сложены на груди, губы шепчут. Некоторое время он ищет глазами образа, Наконец находит и с минуту возносит свой дух. "Плох, Ах, как плох", наконец восклицает он, Обнимая милого друга маменьку. "И неужто уж так?" "Очень, очень дурен, голубушка. А помните, каким он прежде молодцем был?" "Ну, когда же молодцем? Что-то я этого не помню". "Ах, нет, маменька, не говорите. Всегда он, я как сейчас помню, Как он из корпуса вышел, стройный такой, Широкоплечий, кровь с молоком. Да, да. Так-то, мой друг, маменька. Все мы под Богом ходим. Сегодня и здоровы, и сильны. И пожить бы, и пожуировать бы, И сладенького скушать. А завтра...". Он махнул рукой и умилился. "Поговорил ли он, по крайней мере?" "Мало, голубушка, только и молвил: прощай, Брат. А ведь он, маменька, чувствует, чувствует, Что ему плохо приходится". "Будешь, батюшка, чувствовать, как грудь-то ходуном Ходит". "Нет, маменька, я не об этом. Я об прозорливости. Прозорливость, говорят, человеку дана. Который человек умирает всегда, тот зараньше Чувствует. грешникам, тем в этом утешение отказано". "Ну, ну, об распоряжении не говорил ли чего?" "Нет, маменька, хотел он что-то сказать, Да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях Разговаривать. Что ты мне, брат, по милости своей Оставишь? Я всем буду доволен. А ежели ничего не оставишь и даром за упокой Помяну. А как ему, маменька, пожить-то хочется? Так хочется, так хочется". "И всякому пожить хочется". "Нет, маменька, вот я об себе скажу. Ежели Господу Богу угодно призвать меня к себе, Хоть сейчас готов". "Хорошо, как Богу, а ежели к сатане угодишь?" В таком духе разговор длится и до обеда, И во время обеда, и после обеда. Арине Петровне даже на стуле не сидится от Нетерпения. По мере того, как Иудушка растабарывает, Ей все чаще и чаще приходит на мысль: а Что ежели прокляну? Но Иудушка даже не подозревает того, что в душе Матери происходит целая буря. Он смотрит так ясно и продолжает себе потихоньку да Полегоньку притеснять милого друга маменьку своей Безнадежною канителью. "Прокляну, прокляну, прокляну", Все решительнее да решительнее повторяет про себя Арина Петровна.