Горе от ума, Чт. 1

Спектакль Академического Малого театра СССР "Горе от Ума" по пьесе Александра Сергеевича Грибоедова. Постановка народного артиста СССР Проша Садовского, Запись тысяча девятьсот сорок пятого года. Светает. Ах, как скоро ночь минула! Вчера просилась спать. Отказ. Ждем друга. Нужен глаз да глаз. Не спи, покуда не скачешься со стула. Теперь вот только что Вздремнула. Уж день. Сказать им: "Господа! Эй, Софья Павловна! Беда! Зашла беседа ваша за ночь. Вы глухи, Алексей Степанович, Сударыня". И страх их не берет. Ну, гость неприглашенный, быть может, Батюшка войдет. Прошу служить у барышни влюбленной. Да расходитесь! Утро. Что-с? Который час? Все в доме поднялось. Который час? Седьмой, Восьмой, девятый. Неправда. Ах, амур проклятый! И слышат, не хотят понять. Ну что бы ставни им отснять? Переведу часы. Хоть знаю, будет гонка, заставлю их играть. Барин! Входит Фамусов. Лиза старается найти любую причину, лишь бы Заставить барина уйти. Наконец, Фамусов, услышав голос дочери, Поспешно уходит. Ушел. Ах, от господ подалей! У них беды себе на всякий час готовь. Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, И барская любовь. Что, Лиза, на тебя напало? Шумишь. Конечно, вам расстаться тяжело. До света запершись, окажется все мало. Ах, В самом деле рассвело. И свет, И грусть. Как быстро ночь. Тужить, знай. Со стороны нет мочи. Сюда ваш батюшка зашел. Я обмерла, вертелась перед ним, Не помню, что врала. Ну что же стали вы? Поклон, сударь, отвесть. Подите, сердце не на месте. Смотрите на часы, взгляните-ка в окно. Валит народ по улице давно, а в доме стук, Ходьба, метут и убирают. Счастливые! Часов не наблюдают. Не наблюдайте, ваша власть. А что в ответ за вас, конечно, мне попасть. Идите. Целый день еще Потерпим скуку. Бог с вами, с прочь возьмите руку. Снова появляется Фамусов. Он удивлен, разгневан, встретив дочь с Молчалиным, Своим секретарем, безродным, ничтожным чиновником. Желая объяснить свое присутствие здесь, Софья Рассказывает отцу вымышленный сон о страшных чертях, О преследовании ими любимого человека, О неожиданной разлуке, виною которой был он, Фамусов. Недоверчиво покачивая головой, Фамусов уходит. Молчалин следует за ним. Софья и Лиза вдвоем. Ну вот у праздника, ну вот вам и потеха. Однако нет, теперь уж не до смеха. В глазах темно и замерла душа. Грех не беда, молва нехороша. Что мне молва? Кто хочет, так и судят. Да батюшка задуматься принудит. Врюс глиф неугомонен, скор, таков всегда. А с этих пор ты можешь посудить. Сужу-с не по рассказам. Запрет он вас, добро еще со мной. А то, помилуй бог, как разом меня, Молчалина и Всех с двора долой. Подумаешь, как счастье своенрав. Бывает хуже. С рук сойдет. Когда ж печальное ничто на ум не идет. Забылись музыкой, и время шло так плавно. Судьба нас будто берегла. Ни беспокойства, ни сомнений, а горе ждет из-за Угла. Вот то-то. Моего вы глупого суждения не жалуете никогда. Ан вот беда. На что вам лучшего пророка? Твердила я, в любви не будет этой прока. Ни во веки веков. Как все московские, ваш батюшка таков. Желал бы зяте он с звездами, да с чинами. А при звездах не все богаты, между нами. Ну, разумеется, к тому б и деньги, Чтоб пожить, чтоб мог давать он балы. Вот, например, полковник Скалозуб и золотой мешок, И метит в генералы. Куда как мил. И весело мне страх выслушать о фронте и рядах. Он слова умного не выговорил сроду. Мне все равно, что за него, что вот. Да, так сказать, речист, а больно не хитер. Но будь военной, будь он статской, Кто так чувствителен и весел, и остер, Как Александр Андреевич Чацкий? Не для того, чтобы вас смутить. Давно прошло, не воротить, а помнится. Что помнится? Он славно пересмеять умеет всех. Болтает, шутит. Мне забавно делить со всяким можно смех. И только. Будто вы слезами обливался. Я помню, бедный он, как с вами расставался. Что, сударь, плачете? Живите ка смеясь. А он в ответ: недаром, Лиза, плачу. Кому известно, что найду я, воротясь, И сколько, может быть, утрачу? Бедняжка, будто знал, что года через три. Послушай, вольности ты лишней не бери. Я очень ветрено, быть может, поступил, И знаю, и винюсь. Но где же изменила, кому? Чтоб укорять в неверности могли. Да, счастлив, правда, мы воспитаны, Росли. Привычка вместе быть день каждый неразлучно Связала детскою нас дружбой. Но потом он съехал. Уж у нас ему казалось скучно, и редко посещал Наш дом. Потом опять прикинулся влюбленным, Взыскательным и огорчен. Остер, умен, красноречив, в друзьях особенно Счастлив. Вот о себе задумал он высоко. Охота странствовать напала на него. Ах, Если Любит кто кого, Зачем ума искать и ездить так далеко? Где носится, в каких краях? Лечился, говорят, на кислых он водах. Не от болезни, чай, от скуки, то вернее. И, верно, счастлив там, где люди посмешнее. Кого люблю я, не таков. Молчалив, За других себя забыть готов. Враг дерзости, всегда застенчиво, Несмело. Ночь целую с кем можно так провести. Сидим, А на дворе давно уж к березе. Как думаешь, чем заняты? Бог весть, сударыня, мое лето дело. Возьмет он руку, К сердцу жмет. Из глубины души вздохнет. Ни слова вольно. И так вся ночь проходит. Рука с рукой. И глаз с меня не сводит. Смеешься? Можно. Чем повод подала тебе хохоту такому? Мне ваш тетушка на ум теперь пришла. Как молодой француз сбежал у ней из дому. Голубушка хотела схоронить свою досаду, Не сумела. Забыла волосы чернить и через три дни Поседела. Вот так же обо мне потом то говорят. Простите, право, как Бог свят. Хотела я, чтоб этот смех дурацкий вас несколько Развеселить помог. К вам Александр Андреевич Чацкий. Чуть свет уж на ногах. И я у ваших ног. Ну, поцелуйте же. Не ждали? Говорите, что ж рады, нет? В лицо мне посмотрите. Удивлены и только. Вот прием. Как будто не прошло недели, Как будто бы вчера вдвоем мы мочь друг другу Надоели. Ни на волос любви. Куда как хороши! А между тем не вспомнив, без души я сорок Пять часов, глаз мигом не прищуря, верст больше Семисот пронесся. Ветер, буря. И растерялся весь. И падал сколько раз. И вот за подвиги награда. Ах, Чацкий, я вам очень рада. Вы рады. В добрый час. Однако искренне, кто ж радуется эдак? Мне кажется, что напоследок людей и лошадей знобя, Я только тешил сам себя. Вот сударь, если бы вы были за дверями, Ей богу, нет пяти минут, как поминали вас мы Тут. Сударыня, скажите сами. Всегда. Не только что теперь. Не можете вы сделать мне упрека. А кто промелькнет, отворит дверь проездом, Случаем, из чужой, издалека. С вопросом я, хоть будь моряк, Не повстречал ли где в почтовой вас экипаж? Положимте, что так. Блажен кто верует. Тепло ему на свете. Ах, боже мой, уж ли я здесь опять в Москве? У вас. Да как же вас узнать? Где время то, где возраст тот невинный, Когда, бывало, в вечер длинный мы с вами явимся, Исчезнем тут и там, играем и шумим по стульям И столам. А тут ваш батюшка с мадамой за Пикетом, мы в темном уголке, И кажется, что в этом, Вы помните, вздрогнем, чуть скрипнет столик, Дверь. Ребячество. Да-с. А теперь В семнадцать лет вы расцвели прелестно, Неподражаемо. И это вам известно. И потому скромны, не смотрите на свет. Не влюблены ли вы? Прошу мне дать ответ без думы, Полноте смущаться. Да хоть кого смутят вопросы быстрые, Любопытный взгляд. Помилуйте, не вам. Чему же удивляться? Что нового покажет мне Москва? Вчера был бал, а завтра будет два. Тот свататься успел, а тот дал промах. Все тот же толк и те ж стихи в Альбомах. Гонения на Москву. Что значит видеть свет? Где ж лучше? Где нас нет. Ну, Что ваш батюшка? Все английского клуба, старинный, Верный член до гроба. Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век? А этот, как его? Он турок или грек? Вот черномазенький, на ножках журавлиных. Не вспомню, как его зовут. Куда ни сунься, тут как тут, в столовых и В гостиных. А трое из бульварных лиц, которые с полвека Молодятся, родных мильон у них, И с помощью сестриц со всей Европой роднятся. А наше солнышко, наш клад. На лбу написано театр и маскирад. Дом зеленью раскрашен в виде рощи. Сам толст, его артисты тощи. На бале, помните, открыли мы вдвоем за ширмою, В одной из комнат посекретней, был спрятан человек и Щелкал соловьем. Певец зимой погоды летней. А тот чахоточный, Родня вам, книгам враг, в ученый комитет который Поселился и с криком требовал присяг, Чтоб грамоте никто не знал и не учился. Опять увидеть их мне суждено судьбой. Жить с ними надоест, ни в ком не сыщешь Пятен. Когда ж постранствуешь, воротишься домой, И дым отечества нам сладок и приятен. Вот вас бы с тетушкою свесть, чтоб всех знакомых Перечесть. А тетушка все девушкой Минервы, Все фрейлиной Екатерины Первой. Воспитанниц и мосик полон дом. Ах, к воспитанию перейдем. Что нынче, так же, как издревле, Хлопочут набирать учителей полки, Числом поболее, ценою подешевле. Не то чтобы в науке далеки, в России под Великим штрафом нам каждого признать велят историком И географом. Наш ментор. Помните колпак его, халат, перст указательный, Все признаки учения, как наши робкие тревожили умы, Как с ранних пор привыкли верить мы, Что нам без немцев нет спасенья. А Гильоме, француз, подбитый ветерком, Он не женат еще? На ком? Ну хоть на какой-нибудь княгине. Пульхерии Андреевне, например. Танцмейстеру, можно ли? Что ж, он и кавалер. От нас потребует с имением быть в чине. А Гильоме! Здесь нынче тон каков. На съездах, на больших, по праздникам приходским Господствует еще смешение языков. Французского с нижегородским. Смесь языков? Да, двух. Без этого нельзя ж. Но мудрено один из них скроить, Как ваш. По крайней мере, не надутый. Вот новости. Я пользуюсь минутой, свиданием с вами, Оживлен и говорлив. А разве нет времен, что я Молчалино глупее? Где он, кстати? Еще ли не сломил безмолвия печати? Бывало, песенник где новеньких тетрадь увидит, Пристает: пожалуйста, списать. А впрочем, он дойдет до степеней известных. Ведь нынче любят бессловесных. Не человек, а змея. Хочу у вас спросить. А случалось ли, чтоб вы, смеясь или в печали, Ошибкою добро о ком-нибудь сказали? Хоть не теперь, а в детстве, может быть. Когда все мягко так и нежно, и незрело. Но что же так давно? Вот доброе вам дело. Звонками только что гремя, и день и ночь по Снеговой пустыне спешу к вам, голову сломя. И как вас нахожу? В каком-то строгом чине. Вот полчаса холодности терплю, Лицо святейшей богомолки. И все-таки Я вас без памяти Люблю.