Горе от ума, Чт. 3

Читай! А после хватит. Вы повели себя исправно. Давно, полковники, служите недаром. Довольно счастлив я в товарищах моих. Вакансии как раз открыты. То старших выключат иных, другие, Смотришь, перебиты. Да. И чем кого Господь поищет, Вознесет. Бывает, моего счастливей везет. У нас в пятнадцатой дивизии не дали. Об нашем, хоть сказать, бригадном генерале. Помилуйте. А вам чего недостает? Не жалуюсь. Не обходили. Однако за полком два года поводили. В погоне ль за полком? Зато, конечно, в чем другом за вами Далеко тянуться. Нет-с, старее меня по корпусу Найдутся. Я с восемьсот девятого служу. Да! Чтоб чины добыть, есть многие каналы. Об них, как истинный философ, я сужу. Мне только бы досталось в генералы. И славно судите. Дай Бог здоровья вам и генеральской чин. А там, Зачем откладывать бы дальше? Рельсы вести. А генеральши? Жениться я ничуть не прочь. Что ж, у кого сестра, Племянница есть, Дочь. В Москве ведь нет невестам переводу. Чего плодятся год от года? Ай, батюшка, признайтесь, что едва где сыщется Столица, как Москва. Дистанции огромного размера. Вкус, батюшка, Отменная манера, на все свои законы Есть. Вот, например, у нас уж исстари ведется, Что по отцу и сыну честь. Будь плохенький, да если наберется Душ тысячки две родовых, то ты живи. Другой хоть прыть чебуть, надутый всяким тиранством, Пускай себе разумником слывет, А в семью не включат. На нас не подиви. Ведь только здесь еще и дорожат дворянством. Но это не одно. Возьмите вы хлеб-соль. Кто хочет к нам пожаловать, изволь. Дверь отперта для званых и незваных, Особенно из иностранных. Хоть честный человек, хоть нет, У нас ровнехонько для всех готов обед. Возьмите вы От головы до пяток. На всех московских есть особый отпечаток. Извольте посмотреть на нашу молодежь, На юношей, сынков и внучат. Жунические. Но если разберешь, пятнадцать лет Учителей научат. А наши старички, Как их возьмет задор, засунь в подело, Что слово приговор. Ведь столбовое все. В ус никому не дуют. И о правительстве иной раз так Толкуют, что если кто Подслушал их, беда. Не то чтоб новизны вводили никогда. Спаси нас Боже, нет. А придерутся к тому, к сему, А чаще ни к чему. Поспорят, пошумят и разойдутся. Прямые канцлеры в отставке. У! Я вам скажу, знать, время не приспело, Но что без них не обойдется дело. А дамы? Сунься кто, попробуй овладей. Судьи всему везде. Над ними нет судей. За картами когда восстанут общим бунтом, Дай Бог терпения. Ведь сам я был женат. Скомандовать велите перед фронтом, Присутствовать пошлите их в Сенат. Ирина Власьевна, Лукея Алексеевна, Татьяна Юрьевна, Пульхерия Андреевна. А дольщик? Кто видал? Всяк голову повесит. Его величество король был прусский здесь. Дивился не путем московским, он дивился их Благонравию нелицем. И точно. Можно ли воспитаннее быть? Умей же себя принарядить, как птицей, Барсом и дымкой. Соловейчко в простоте не скачет, Все с ужимкой. Французские ромасы вам поют и Верхние выводят нотки. К военным людям так льнут, А потому, что патриотки. Решительно скажу, едва другая сыщется столица, Как Москва. По моему суждению, Пожар способствовал ей много к украшенью. Не поминайте нам. Уж мало ли крехтят с тех пор дороги, Тротуары, дома И все на новый лад. Дома новы, но предрассудки стары. Порадуйтесь! Не истребят ни годы их, Ни моды, ни пожары. Эй, завяжи на память узелок. Просил я помолчать. Не велика услуга. Позвольте, батюшка, вот Чацкого мне друга, Андрея Ильича, покойного сынок. Не слушает, то есть в том он пользы не Находит. Но захоти, так было бы дело. Жаль, очень жаль. Он малый с головой и славно пишет, Переводит. Нельзя не пожалеть, что с эдаким умом. Нельзя ли пожалеть о ком-нибудь другом? И похвалы мне ваши досаждают. Не я один, все также осуждают. Осудье кто? За древностью лет к свободной жизни их вражда Непримирима. Сужденья черпают из забытых газет времен Очаковских И покоренья Крыма. Всегда готовые к журбе поют все песнь одну и Ту же, не замечая о себе, что старее, То хуже. Где? Укажите нам отечества отцы, которых мы должны Принять за образцы. Не эти ли, Грабительством богаты, защиту от суда в друзьях Нашли, в родстве великолепные соорудя палаты, Где разливаются в пирах и мотовстве и где не Истребят клиенты иностранцы прошедшего житья Подлейшие черты. И кому в Москве не зажимали рты обеды, Ужины и танцы? Не тот ли вы, к кому меня еще с Пелен для замыслов каких-то непонятных дитяй возили На поклон? Тот Нестор негодяев знатных, толпою окруженный слуг, Усердствуя, они в часы вина и драки и жизнь, Честь его не раз спасали. Вдруг на них он выменял борзые три собаки. Или вон тот еще, который для затей на крепостной Балет согнал на многих фурах от матерей отцов Отторженных детей. Сам погружен умом в зефирах и амурах заставил всю Москву дивиться их красе. Но должников не согласился к отсрочке. Амуры и зефиры все распроданы поодиночке. Вот те, которые дожили до седин. Вот уважать кого должны мы на безлюдье, Вот наши строгие ценители и судьи. Теперь пускай из нас один, из молодых людей Найдется враг исканий, не требуя ни мест, Ни повышенья в чин. В науки он вперит ум, алчущий познаний. Или в душе его сам Бог возбудит жар к Искусствам творческим, высоким и прекрасным. Они тотчас разбой, пожар, и Прослывет у них мечтателем опасным. Мундир, один мундир он в прежнем их быту когда-то Укрывал, расшитый и красивый, их слабодушие, Рассудка нищету. И нам за ними путь счастливый. И в женах, дочерях к мундиру та же страсть. Я сам к нему давно ль от нежности отрекся. Теперь уж в это мне, ребячество, не впасть. Но кто б тогда за всеми не повлекся, Когда из гвардии иные от двора сюда на время Приезжали, кричали женщины ура и в воздух Чепчики бросали. Уж втянет он меня в беду. Сергей Сергеевич, я пойду и буду ждать вас в Кабинете. Мне нравится. При этой смете искусно как коснулись вы Предубеждений Москвы к любимцам, К гвардии, к гвардейским гвардионцам, Их золоту, шитью дивятся, будто солнцем. А в первой армии когда отстали? В чем? Все так прилажено, и талии все так Узки, и офицеров там на счел, что даже говорят Иные по-французски. Ах, боже мой! Упала, Убился. Кто? Кто это? С кем беда? Она мертва со страху. Да кто? Откуда вам? Ушибся обо что? Уж не старик ли наш Долмахов? Кому назначено не миновать судьбы. Молчалин на лошадь садился, но угустремя, А лошадь на дыбы, он об- Затянул. Ну, жалкий же ездок! Взглянуть, как треснул он, грудью или в бок? Помочь ей чем? Скажи скорее. Там в комнате вода стоит, стакан налейте. Уж налит, шнуровку отпусти вольнее, Виски ей уксусом потри, Опрыскивай водой. Смотри, Свободнее дыханье стало. Повеять чем? Вот обахала. Смотри в окно. Молчалин на ногах давно. Безделица ее тревожит. Да, Барышня несчастен рад. Со стороны смотреть не может, как люди падают с Трем глаз. Опрыскивай еще водою. Вот так. Еще, еще. Кто Здесь со мною? Я точно как во сне. Где он? Что с ним? Скажите мне. Пускай себе сломил бы шею. Вас чуть было не уморил. Убийственны холодностью своей. Смотреть на вас, вас слушать нету сил. Прикажете мне за него терзаться? Сюда бежать, там быть, помочь ему стараться. Чтоб оставались вы без помощи, Одни. На что вы мне? Да, правда, не свои беды для вас забава. Отец родной, убийца все равно. Пойдем туда. Бежим! Опомнитесь, куда вы? Он жив, здоров. Смотрите здесь в окно. Смятение, обморок, поспешность, Гнев, испуга. Так можно только ощущать, когда лишаешься Единственного друга. Сюда идут. Руки не может он поднять. Желал бы с ним убиться. Для компании. Нет, оставайтесь при желании. Воскрес и невредим. Рука ушиблена слегка. И, впрочем, все фальшивая тревога. Я вас перепугал. Простите, ради Бога. Ну, Я не знал, что из того вам будет ирритация. Опрометью бежали. Мы вздрогнули, вы в обморок упали. И что ж? Весь страх из ничего. Ах, Очень вижу из пустого, А вся еще теперь дрожу. С Молчалиным ни слова. Однако о себе скажу, а что не трусливо. Так бывает. Карета свалится, подымут. Я опять готова сызнова скакать. Но все малейшее в других меня пугает. Хоть нет великого несчастья от того, Хоть незнакомый мне. До этого нет дела. Прощенья просит у него, что раз о ком-то пожалела. Позвольте, Расскажу вам весть. Княгиня Ласова какая-то здесь есть, Наездница, вдова. Но нет примеров, чтоб ездилось с ней много Кавалеров. На днях расшиблась в пух. Жокей не поддержал. Считал он, видно, мух и без того она, Как слышно, неуклюжа. Теперь ребра недостает, так для поддержки Ищет мужа. Ах, Александр Андреевич, вот явитесь вы вполне Великодушны. К несчастью, ближнего вы так Неравнодушны. Да-с, Это я сейчас явил моим усерднейшим стараньям И прысканьем, И оттираньем. Не знаю, для кого, Но вас я воскресил. Поклонившись Софье, Чацкий уходит. Вы вечером к нам будете? Как рано. Пораньше. Сойдутся домашние, друзья, А потом совать под фортепиано. В Великий пост так бал удать нельзя. Явлюсь. Но к батюшке зайти обещался. Откланяюсь. Прощайте. Ваш слуга. Молчалин, Как во мне рассудок цел остался? Ведь знаете, как жизнь мне ваша дорога. Зачем же ей играть и так неосторожно? Скажите, что у вас с рукой? Не дать ли капли вам? Не нужен ли покой? Пошлемте к доктору. Пренебрегать не должно. Платком перевязал. Не больно мне с тех пор. Ударюся об заклад, что вздор. Если б не к лицу, не нужно перевязки, А то не вздор, что вам не избежать огласки. На смех того, гляди, подымет Чацкий вас. И Скалозуб, как свой хохол закрутит, Расскажет обморок, прибавит сто прикрас. Шутить и он горазд. Ведь ним никто не шутит. А кем из них я дорожу? Хочу, люблю, хочу, скажу. Молчалин, будто я себя не принуждала. Вошли, вы слова не сказала. При них не смела я дохнуть, у вас спросить, На вас взглянуть. Нет, Софья Павловна, вы слишком откровенны. Откуда скрытность почерпнуть? Готова я была в окошко к вам прыгнуть. Да что мне до кого, до них, до всей Вселенной? Смешно? Пусть шутят их, досадно, пусть бранят. Не повредила бы нам откровенность эта. Неужто На дуэль вас вызвать захотят? Ах, Злые языки страшнее пистолета. Сидят они у батюшки теперь. А скоко бы вы порхнули в дверь с лицом Веселым беззаботно. Когда нам скажут, что хотим, куда, как верится Охотно. И Александр Андреевич с ним о прежних днях, О тех проказах, поразвернитесь-ка в рассказах. Улыбочкой и пара слов, и кто влюблен, На все готов. Я вам советовать не смею. Хотите, вы? Пойду Любезничать сквозь слезы.