Мигель де Сервантес - Два друга

В старинном и славном городе Хересе родился Тимбрио, Отважный кавальеро, чьи добродетели и величие духа Мне весьма затруднительно описать. Достаточно, если я скажу, что редкая его доброта Привлекла меня к нему, и я приложил все усилия, Дабы сделаться самым близким его другом. Вскоре многие, словно забыв, что его зовут Тимбрио, А меня Силерио, стали называть нас просто два друга. Мы же, всюду появляясь вместе и оказывая взаимные Услуги, старались оправдать это название. И так в неописуемой радости и веселии проводили мы Юные свои годы, как вдруг случилась одна из многих Бед, коих свидетелем поставило меня безжалостное Время, а именно у друга моего Тимбрио Произошла крупная ссора с одним могущественным Кавальеро, жителем того же города. Дело кончилось тем, что честь кавальеро была задета, И Тимбрио, дабы умерить яростную вражду, Уже вспыхнувшую между их семьями, Принужден был уехать. Он оставил письмо, В коем уведомлял своего недруга, Что когда тот, как истинный кавальеро, Захочет потребовать от него удовлетворения, То найдет его в Италии, в городе Милане или Же в Неаполе. Раздоры между семьями обоих тотчас утихли, И решено было, что оскорбленный кавальеро вызовет Тимбрио на смертный честный бой и, Выбрав подходящее место, даст ему знать. Тогда же решилась и моя участь, Ибо в то самое время, когда происходили эти события, Меня сразил жестокий недуг. Я почти не вставал со своего ложа и по Этой причине не мог сопровождать Тимбрио куда бы то Ни было. Тимбрио же перед отъездом, К немалому Своему огорчению, со мной простился, Взяв с меня слово, что как скоро я окрепну, Так сейчас же отправлюсь в Неаполь. С тем он и уехал, оставив меня в столь Глубоком горе, что мне не под силу будет теперь Его описать. Однако ж спустя несколько дней, едва желание видеть Его превозмогло мою немощь, я, Не теряя ни минуты, отбыл. Судьба в виде особой удачи послала мне четыре Галеры, что стояли у славного острова Кадиса, Оснащенные готовые к отплытию в Италию. Я сел на одну из них и благодаря попутному Ветру в скором времени мы уже могли различить Очертания каталонских берегов. Морское путешествие несколько утомило меня, И когда наше судно причалило к ближайшей гавани, Я, удостоверившись сначала, что нынче ночью галеры Никуда отсюда не уйдут, сошел на берег. Еще не наступила полночь, как моряки, Видя, что безоблачное небо предвещает тишину или Попутный ветер, дабы не упустить благоприятного Случая, в мгновение ока погрузили весла в тихую воду И подставили паруса дуновению легкого ветра. Все это, повторяю, было проделано с такой Поспешностью, что как я ни торопился, А все же к отплытию опоздал. Я остался стоять на берегу, мучимый досадой, Которую способен понять лишь тот, кто побывал в моем Положении. Под рукой у меня не оказалось многого из Того, что необходимо путешественнику, Желающему двигаться сушей. Однако ж, полагая, что от сидения на берегу большого Проку ждать нечего, рассудил я за благо вернуться в Барселону. Надежда эта придала мне бодрости, и, Решив привести замысел свой в исполнение, Я ждал лишь, чтобы стало светлее. Не успел я собраться в дорогу, как земля кругом Загудела, И я увидел, что по главной улице валит народ. Когда же я спросил, что случилось, мне ответили: "Идите, синьор, вон до того перекрестка, И там вы все узнаете у глашатая". Так я сделал. И первое, что меня поразило, Это огромное распятие и рев Толпы явные знаки того, что ведут приговоренного к Смерти. Предположение это оказалось справедливым, ибо Глашатай объявил, что за грабеж и разбой суд Приговорил одного человека к повешению. И в этом человеке, когда его провели мимо меня, Я тотчас узнал бесценного моего друга Тимбрио. Он шел босой, со связанными руками, С петлей на шее, впиваясь глазами в распятие, Которое несли впереди, и выражая свое негодование Шедшим с ним рядом священникам. Призывая в свидетели истинного Бога, Он повторял, что никогда за всю свою жизнь не Совершал преступления, которое влекло бы за собой Столь позорную казнь на глазах у всего города, И просил умолить судей отсрочить ее, Дабы он мог доказать свою невиновность. Вообразите себе, если только воображение ваше на это Способно, что должен был испытывать я, Когда ужасное зрелище открылось моим глазам. Одно могу сказать вам, синьоры, что я оцепенел. Я ничего не видел и не слышал. Все чувства во мне притупились так, Что мраморною статуей, верно, казался я тем, Кто смотрел на меня в эту минуту. Но мало-помалу гул толпы, пронзительные крики Глашатаев, жалостные слова Тимбрио и утешительные Священников, а также твердая уверенность в том, Что я вижу перед собою доброго моего друга, Вывели меня из оцепенения. Закипевшая кровь, поспешив на помощь к измученному Сердцу, пробудила в нем гнев, а вместе с гневом Великую жажду отомстить за нанесенное моему Другу оскорбление. Думая не о грозившей мне опасности, А только о Тимбрио, желая спасти его или уж Перейти вместе с ним в жизнь вечную и мало Заботясь о сохранении собственной жизни, Я выхватил шпагу, вне себя от ярости ринулся в Самую гущу смятенной толпы, пробился к Тимбрио и Сказал ему: "Где, о Тимбрио, сила твоего смелого Духа? На что ты надеешься и чего ты ждешь? Зачем не воспользуешься ты представляющимся тебе Случаем? Попытайся, о верный мой друг, Спасти свою жизнь, пока моя служит тебе щитом от Несправедливости". Стоило мне произнести эти слова, стоило Тимбрио Узнать меня, как он, забыв всякий страх, Разорвал веревку, связывавшую его руки. Однако смелый этот поступок не привел бы ни к Чему, если бы движимые состраданием священники, Желая помочь Тимбрио, не подняли его над толпой и Не унесли в ближайшую церковь. Я же остался среди стражей, настойчиво пытавшихся Схватить смельчака, чего они достигли, Ибо их собралось так много, что у меня не Достало сил с ними бороться. Нанеся мне столько оскорблений, сколько, По моему мнению, проступок мой не заслуживал, Они меня, дважды раненого, препроводили в тюрьму. Дерзость моего поведения, а также то обстоятельство, Что Тимбрио удалось скрыться, усугубили мою вину в Глазах судей и распалили их злобу. Рассмотрев со всех сторон совершенное мною Преступление, они сочли меня повинным смерти. Тут же объявили мне жестокий приговор и назначили Казнь на завтра. Эта печальная весть дошла до Тимбрио, Когда он находился в церкви. Как я узнал впоследствии, она взволновала его Сильнее, нежели в свое время весть о том, Что он сам приговорен к смерти. Дабы спасти меня, возымел он намерение снова Отдаться в руки правосудия. Однако священники сказали, что этим он цели не Достигнет. Напротив, это родит лишь новую беду и Новое несчастье. Меня он все равно не освободит и сам не Избегнет наказания. Доводы эти были слишком слабы, Чтобы убедить Тимбрио. Но он успокоился на ином решении. Он надумал сделать для меня завтра то же, Что сделал я для него: отплатить мне той же Монетой или погибнуть, добиваясь моего освобождения. О замыслах его я узнал от священника, Который явился меня исповедовать. Тимбрио просил передать мне, что наилучшее средство Выручить меня из беды это бежать ему самому и Попытаться как можно скорее уведомить о случившемся Барселонского вице-короля, прежде нежели местные Судьи приведут в исполнение свой приговор. Тут же я выяснил, за что друг мой Тимбрио Был осужден на мучительную казнь. Дело, по словам того же священника, было так. Ехал, ехал Тимбрио по каталонской земле, Как вдруг однажды Напала на него целая шайка разбойников. Атаманом же и главарем был некий доблестный Каталонский кавальеро, который, Не стерпев воздвигнутого на него гонения, Ушел к разбойникам, как это издавна водится в Здешних краях. Люди знатного рода, Подвергаясь гонению, становятся врагами общества. В ту самую минуту, когда разбойники принялись Грабить Тимбрио, подоспел их атаман и главарь. И так как он все же был кавальеро, то, Желая прослыть в глазах Тимбрио человеком достойным И великодушным, он оказал ему всякого рода Любезности и предложил провести с ним эту ночь в Ближайшем селении, обещав завтра утром дать знать, Когда тот сможет безбоязненно покинуть эти края. Тимбрио не нашел возможным отказать учтивому Кавальеро в его просьбе, ибо почитал его своим Благодетелем и чувствовал себя перед ним в долгу. Оба сели на коней и вскоре прибыли в одно Небольшое селение. Но в ту же ночь разбойников окружили солдаты, Которых нарочно с этой целью отрядили и которые, Застигнув шайку врасплох, без труда обратили ее в Бегство. Хотя поймать главаря им так и не удалось, Зато они взяли в плен и перебили много других Среди пленников оказался и Тимбрио, И его приняли за одного знаменитого разбойника из Этой же шайки, на которого он, Как видно, и впрямь был очень похож. Сколько другие пленники ни уверяли судей, Что это не тот, кого они ищут, И не рассказывали все как было, Те, пылая злобою, подписали ему смертный приговор. Итак, Тимбрио все еще находился в церкви, Собираясь ночью бежать в Барселону. Я же в темнице, питая надежду на то, Что ярость озлобленных судей утихнет, Когда некая более грозная опасность внезапно отвела Угрозу от меня и от Тимбрио. Но нет, Лучше бы небо на меня одного обратило ярый свой Гнев, чем на этот маленький несчастный городок, Подставивший беззащитную грудь остриям Бесчисленных вражьих мечей. Было уже, наверное, за полночь, Самое удобное время для разбойничьих нападений, Час, когда трудовой люд простирает усталые члены на Ложе мирного сна, как вдруг нежданно-негаданно с Улицы донесся неясный шум голосов, В коем, однако, можно было различить: "К оружию, к оружию! Турки на нашей земле!" В сердце какой женщины не поселили бы страх Эти зловещие голоса? И могли бы они не смутить даже сильных духом Мужей? Словом, синьоры, Злосчастный городок в одно мгновение так дружно Запылал, что, казалось, даже камни, Из коих были сложены дома, являли собой вполне Пригодную пищу для всепожиравшего огня. Озаренные яростным пламенем, уже засверкали Кровожадные ятаганы и замелькали белые чалмы Остервенелых турок, выламывавших топорами двери, Врывавшихся в дома и выходивших оттуда с пожитками Христиан в руках. А иной тащил за собой обессилевшую мать, Иной малое дитя, и те, издавая чуть слышные слабые Стоны, тщетно звали друг друга. Столь сильное царило кругом смятение, Столь многоголосый крик стоял повсюду, Что становилось страшно. Хищный бесноватый сброд, встретив слабое Сопротивление жителей, осмелился проникнуть в святые Храмы и, протянув поганые руки к священным Реликвиям, сорвать украшавшее их золото. Священнику не служила более защита его святость, Схимнику уединение, старцу почтенные седины, Юноше веселая младость, младенцу чистота и Невинность. Никого не пощадили, окаянные! Спалив дома, разорив храмы, обесчестив девушек и Умертвив защитников города, турки беспрепятственно Возвратились с рассветом на свои корабли, Которые они успели уже нагрузить всем, Что было ценного в городе. Город между тем был пуст и безлюден от того, Что большую часть жителей они увели с собою, Прочие же скрывались в горах. Те, кто томились в темнице, выломали тюремные двери И очутились на воле. Вместе с ними столь дорогой ценой обрел свободу и Я. Убедившись, что никто не решается грудью пойти на Врага из боязни подпасть под его иго, Я покинул разрушенный город и, Испытывая острую боль как от всего, Что мне довелось видеть, так и от нанесенных мне Ран, тронулся в путь. Один человек взялся довести меня до расположенного в Горах монастыря, Сказав, что там мне удастся залечить свои раны и Даже найти защиту в случае, если меня снова Попытаются схватить. Итак, я последовал за этим человеком, томимый Желанием узнать о судьбе моего друга Тимбрио. Но лишь много позднее мне стало известно, Что он, отделавшись несколькими ранениями, Бежал из города и что потом другой горной тропой, А не той, которой шел я, ему удалось добраться До гавани Росас. Там он провел несколько дней, стараясь узнать, Что стало со мною. В конце концов, не получив никаких известий, Он сел на корабль, который благодаря попутному ветру Доставил его вскорости в Неаполь. Я же вернулся в Барселону, запасся в дорогу всем Необходимым, а затем, оправившись от ран, Проследовал дальше. Без всяких приключений доехал я до Неаполя и Встретился там с Тимбрио. Как мы оба обрадовались, Этого никаким пером не опишешь.