Триста двадцать семь душ

Он вышел из белого моря без света, Без флага, без слов. Черные мачты касались тумана, как пальцы забытых Богов. Паруса были порваны ветром, Борта почернели от лет, но судно скользило по глади, Хотя даже ветра не было здесь. Ни голоса с верхней палубы, ни света сигнальных Огней. Лишь старый колокол бил в темноте с каждым Ударом сильней. Бом! Бом! И море молчало, И небо молчало. Лишь тени вставали у черных бортов. А судно, забытое смертью и временем, Все шло среди мертвых веков. Сколько морей ты прошел, капитан? Сколько рассветов встречал? Сколько столетий проклятый туман Берег от глаз твоих крал? Ты возвращался, но не было дома. Ты умирал, но вставал поутру. Смерть отвернулась от черного судна, И лишь вечность Оставит души в плену. Две тени взошли на палубу ночью два путника с Дальней земли. Но вместо живых перед ними из мрака матросы погибшие Шли. Сквозь лица мерцали прогнившие стены, Сквозь пальцы струился туман. И первым навстречу незваным живым поднялся седой Капитан. Не вынул он саблю, не поднял руки и Не проклял пришедших живых. Лишь столько веков накопившая боль застыла В глазах неживых. Сколько морей ты прошел, капитан? Сколько рассветов встречал? Сколько имен ты забыл за века? Сколько друзей потерял? Волны сменялись, империи гибли, Звезды меняли свой путь. Только проклятому старому судну некуда было Свернуть. Когда-то над мачтой белели полотна, И солнце ложилось на борт. Триста двадцать семь возвращались домой из дальних Неведомых вод. И был среди груза один черный ящик, Закованный намертво в сталь. Капитану велели: "Не смей открывать, Достать И забудь, что видал". Но ночью из трюма послышался стук Один, потом снова, потом. Будто сердце огромное билось под самым корабельным Дном, и море вокруг почернело. Погасли созвездия вдруг. Стрелка компаса замерла, и ветер исчез. Семь дней они искали землю, семь недель искали свет. Через год умер первый матрос, а утром вернулся Вновь. Умер второй, вернулся. Потом перестали считать. Старики умирали, юнги старели, Но смерть Возвращала назад. И наконец умер капитан. Он думал: "Вот и конец". Но утром открыл глаза И снова увидел тот же рассвет. Мы не бессмертны, нам просто запрещено Умирать. Не называйте проклятие даром. Не называйте вечностью жизнь, Когда каждый день повторяется снова, А смерть не способна убить. Мы видели царства, которых не стало. Мы видели, как исчезали моря. Но каждое утро проклятое солнце вставало и будило Меня. Но была одна правда, которую капитан не рассказывал Даже своим. Ни приказ короля, ни Проклятие моря, Ни воля забытых богов. Он открыл тот ящик, он сам сорвал печати, Сам повернул ключ, и в ту же секунду что-то Посмотрело в ответ. Это мой грех, это мой корабль, Это мои мертвецы. Я повел их домой, но своей же рукой закрыл Перед ними пути. Триста двадцать семь душ каждый день поднимаются Вновь. И каждое утро они платят за то, Что однажды сделал я. Ни море виновно, ни небо, ни рок, Ни древние боги во тьме. Если проклятию нужен хозяин, пусть проклятие Будет во мне. За сотни лет они забыли тепло, Забыли запах земли, Забыли лица любимых, забыли собственные дни. Кто-то забыл имя матери, кто-то голос жены. Юнга забыл, каким мальчишкой приняли на борт. Но каждый помнил одно: они хотели домой, А потом, спустя несколько веков, Перестали хотеть даже этого. Теперь они просили только позвольте им умереть. Не нужен нам берег, не нужно побед, Не нужно вернуть наши дни. Пусть больше рассвет не поднимет из мертвых тех, Кто устал от земли. Пусть рухнут борта, пусть море закроет следы. Мы просим не жизни, Мы просим покоя. Мы просто хотим Уйти.