Мцыри, часть 4

Внизу, Глубоко подо мной, Поток, усиленный грозой, шумел, И шум его глухой сердитых сотне голосов подобился. Хотя без слов мне внятен был тот разговор, Немолчный ропот, вечный спор с упрямой грудою Камней, то вдруг стихал он, То сильней он раздавался в тишине. И вот В туманной вышине Запели птички, И восток озолотился. Ветерок сырый шевельнул листы, Дохнули сонные цветы, И, как они, навстречу дню я поднял Голову мою. Я осмотрелся. Не таю, мне стало страшно. На краю грозящей бездны я лежал, Где выл, крутясь, сердитый вал. Туда вели ступени скал, но лишь злой дух по Ним шагал, когда, низверженный с небес, В подземной пропасти исчез. Кругом меня цвел божий сад, Растений радужный наряд хранил следы небесных слез, И кудри виноградных лоз вились, Красуясь меж дерёв прозрачной зеленью листов, И грозды, полные на них, серег подобие дорогих, Висели пышно, и порой к ним птиц летал Пугливый рой. И снова я к земле припал, И снова вслушиваться стал к волшебным странным Голосам. Они шептались по кустам, Как будто речь свою вели о тайнах неба и Земли. И все природы голоса сливались тут. Не раздался в торжественный хваленья час лишь Человека гордый глас. Все, что я чувствовал тогда, те думы, Им уж нет следа, Но я б желал их рассказать, чтоб жить хоть Мысленно опять. В то утро Был небесный свод так чист, Что ангела полет прилежный взор видеть бы мог. Он так прозрачно был глубок, так Полон ровной синевой. Я в нем глазами и душой тонул. Пока полдневный зной мои мечты не разогнал И жаждой я томиться стал. Тогда к потоку с высоты, держась за гибкие кусты, С плиты на плиту я как мог спускаться начал. Из-под ног сорвавшись камень иногда катился вниз. За ним бразда дымила, спрах вился столбом, Гудя и прыгая потом, он поглощаем был волной. И я висел над глубиной. Но юность вольная сильна, и смерть казалась не Страшна. Лишь только я с крутых высот спустился, Свежесть Горных вод повеяло навстречу мне, И жадно Я припал к волне. Вдруг Голос, Легкий шум шагов. Мгновенно скрывшись меж кустов, невольным трепетом Объят, я поднял боязливый взгляд И жадно вслушиваться стал. И ближе, Ближе все звучал грузинки голос молодой, Так безыскусственно живой, так сладко вольный, Будто он лишь звуки дружеских имен произносить был Приучен. Простая песня то была, но в мысль она мне Залегла. И мне, лишь сумрак настает, Незримый дух ее поет. Держа кувшин над головой, грузинка узкою тропой Сходила к берегу. Порой она скользила меж камней, Смеясь неловкости своей. И беден был ее наряд. И шла она легко назад, изгибы длинные чадры Откинув. Летние жары покрыли тенью золотой лицо И грудь ее. И зной дышал от уст ее и щек, И мрак очей был так глубок, так Полон тайнами любви, что думы Пылкие мои смутились. Помню только я кувшина звон, когда струя вливалась Медленно в него, и шорох, больше ничего. Когда же я очнулся вновь и отлила от сердца Кровь, она была уж далеко и шла хоть Тише, но легко, стройна под ношею своей, Как тополь, царь ее полей. Недалеко в прохладной мгле, казалось, Приросли к скале две сакли дружною четой. Над плоской кровлей одной дымок струился голубой. Я вижу будто бы теперь, как отперлась тихонько Дверь и затворилася Опять. Тебе я знаю не понять Мою тоску, мою печаль. И если б мог, мне было б жаль. Воспоминанья тех минут во мне, Со мной пускай умрут.