Речь Сократа после обвинительных речей

После обвинительных речей. Как подействовали мои обвинители на вас, Афиняне, я не знаю. А я из-за них, право, чуть было и сам Себя не забыл, так убедительно они говорили. Впрочем, верного-то они, собственно говоря, Ничего не сказали. Из множества их поклепов всего больше удивился я Одному. Они говорили, будто вам следует Остерегаться, как бы я вас не провел своим умением Говорить. Но, по-моему, верх бесстыдства с их стороны не Смущаться тем, что они тотчас же будут опровергнуты Мной на деле, чуть только обнаружится, Что я вовсе не силен в красноречии. Конечно, если только они не считают сильным в Красноречии того, кто говорит правду. Разберем же с самого начала, в чем состоит Обвинение, от которого пошла обо мне дурная молва, Полагаясь на которую Мелит и подал на меня жалобу. "Сократ преступает закон и попусту усердствует, Испытуя то, что под землею, да и то, Что в небесах, выдавая ложь за правду и других Научая тому же". Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами все видели в комедии Аристофана, Как какой-то Сократ болтается там в корзинке Говорит, что он гуляет по воздуху. И еще он мелет там много разного вздору, Котором я ничего не смыслю. Спросите друг у друга, слыхал ли кто из вас Когда-нибудь, чтобы я хоть что-то говорил о подобных Вещах? Но ничего такого не было. А если вы слышали от кого-нибудь, Будто я берусь воспитывать людей и зарабатываю этим Деньги, так это тоже неправда. Хотя, по-моему, это дело хорошее. Может быть, кто-нибудь из вас возразит: "Однако, Сократ, чем же ты занимаешься? Откуда на тебя эта клевета? Наверное, если бы ты не занимался не тем, Что все люди, и не поступал бы иначе, Чем большинство из нас, то и не возникло бы Столько слухов и толков. Скажи нам, в чем тут дело, чтобы нам зря Не выдумывать". Вот это мне кажется правильно, И я постараюсь вам показать, что именно дало мне Известность и навлекло на меня клевету. Я, афиняне, приобрел эту известность лишь благодаря Некой мудрости. Какая же это такая мудрость? Та мудрость, что, вероятно, свойственна человеку. Ею я, пожалуй, в самом деле обладаю. Не от себя буду говорить, а сошлюсь на того, Кто пользуется вашим доверием. В свидетели моей мудрости, если есть у меня какая-то Мудрость, я приведу вам бога, который в Дельфах. Прибыв однажды в Дельфы, осмелился он обратиться к Оракулу с таким вопросом: "Есть ли кто на свете Мудрее меня?" И Пифия ответила ему, что никого нет мудрее. Услыхав про это, Стал я размышлять сам с собою таким образом: Что такое Бог хотел сказать, что я мудрее всех? Ведь не лжет же он, не пристало ему это. Долго недоумевал я. Потом через силу прибегнул я к такому разрешению Вопроса. Пошел я к одному из тех людей, Которые слывут мудрыми, думая, Что уж где-где, а тут я скорее всего опровергну Прорицание, объявив оракулу: "Вот этот мудрее меня, А ты меня назвал самым мудрым". Но когда я присмотрелся к этому человеку, Решил, что этот человек только кажется мудрым и Многим другим людям, и особенно самому себе. А чтобы в самом деле он был мудрым, Этого нет. Потом я попробовал показать ему, Что он только мнит себя мудрым, А на самом деле вовсе не мудр. Из-за этого и сам он, и многие из присутствующих Возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, Что этого-то человека я мудрее, Потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего дельного И путного не знаем. Но он, не зная, воображает, будто что-то знает, А я если уж не знаю, то и не Воображаю. На такую-то малость, Думается мне, я буду мудрее, чем он. Оттуда я пошел к другому из тех, Которые казались мудрее первого, И увидел то же самое. И здесь возненавидели меня и сам он, И многие другие. После стал я уже ходить подряд. После государственных мужей ходил я к поэтам, И к трагическим, и к дифирамбическим, И ко всем прочим, чтобы хоть тут уличить себя В том, что я невежественнее их. Наконец, я пошел и к тем, кто занимается ручным Трудом. Я сознавал, что сам, попросту говоря, Ничего не умею, зато был уверен, Что уже среди них найду таких, Кто знает много хорошего. Тут я не ошибся. В самом деле, они умели делать то, Чего я не умел, и в этом были мудрее Меня. Но, афиняне, мне показалось, что они грешили тем же, Чем и поэты. От того, что хорошо владели своим делом, Каждый из них считал себя самым мудрым также и Во всем прочем, даже в самых важных вопросах. И это заблуждение заслоняло собою ту мудрость, Какая у них была. Так что, желая оправдать слова оракула, Я спрашивал сам себя, Что бы я для себя предпочел: Оставаться ли таким, как есть, И не быть ни мудрым их мудростью, Ни невежественным их невежеством или, Как они, быть и мудрым, и невежественным? И я отвечал самому себе и оракулу, Что лучше уж мне оставаться, как есть. Из-за этого исследования, афиняне, С одной стороны, многие меня возненавидели, Так, что сильнее и глубже и нельзя ненавидеть, Отчего и возникло множество наветов, А с другой стороны, начали мне давать прозвание Мудреца, потому что присутствующие каждый раз Думали, будто если я доказываю, Что кто-то вовсе не мудр в чем-то, То сам я в этом весьма мудр. А в сущности, афиняне, мудрым-то оказывается Бог. И этим изречением он желает сказать, Что человеческая мудрость стоит немного Или вовсе даже ничего. И кажется, при этом он не имеет в виду Именно Сократа, а пользуется моим именем ради Примера. Все равно, как если бы он сказал: "Из вас, люди, всего мудрее тот, Кто, подобно Сократу, знает, что ничего, По правде, не стоит его мудрость". А теперь я постараюсь защитить себя от Мелета, Человека доброго и любящего наш город, Как он уверяет, и от остальных обвинителей. Вспомним, в чем состоит их обвинение, Выставленное под присягой. "Сократ преступает законы тем, Что портит молодежь, не признает богов, Которых признает город, а признает другие новые Божества". Таково обвинение. Рассмотрим же каждый пункт этого обвинения отдельно. Подойди сюда, Мелет, и скажи, Не правда ли, ты считаешь очень важным, Чтобы молодые люди становились все лучше и лучше? Конечно. В таком случае скажи ты всем здесь присутствующим, Кто делает их лучше? Очевидно, ты знаешь, коли заботишься об этом. Развратителя ты нашел, как ты говоришь, Ты вытребовал меня на суд и обвиняешь. А назови-ка теперь того, кто делает их лучше. Законы. Да не об этом я спрашиваю, достойнейший. А кто тот человек? Ведь он прежде всего и их знает, Эти самые законы. А вот они, Сократ, судьи. Что ты говоришь, Мелит? Вот эти самые люди способны воспитывать юношей и Делать их лучше? Как нельзя более. Все? Или одни из них способны, А другие нет? Все. Хорошо ж ты говоришь, клянусь Герой. И какое изобилие людей, полезных для других. Ну а вот эти, кто нас сейчас слушает, Они делают юношей лучше или нет? И они тоже. А члены Совета? Да, и члены Совета. Но в таком случае, Мелит, уж не портят ли Юношей те, что участвуют в Народном собрании? Или и те тоже все до единого делают их Лучше? И те тоже. По-твоему, значит, кроме меня все афиняне делают их Безупречными. Только я один порчу. Ты это хочешь сказать? Как раз это самое. Большое же ты мне, однако, приписываешь несчастье. Но ответь-ка мне, по-твоему, так же бывает и с Конями: все делают их лучше, а портит кто-нибудь Один. Или же совсем напротив, сделать их лучше Способен кто-нибудь один или очень немногие, Именно наездники, а все прочие, Когда имеют дело с конями и пользуются ими, Только портят их. Не бывает ли, Мелит, точно так же не только С конями, но и со всеми другими животными? Конечно, это так. Согласен ли ты, Ионий, с этим или не согласен, Потому что было бы удивительное счастье для юношей, Если бы их портил только один, Остальные же приносили бы им пользу. Все-таки ты нам скажи, Мелит, каким образом, По-твоему, порчу я молодежь? Очевидно, судя по доносу, который ты на меня подал, Я будто бы учу не признавать богов, Которых признает город, а признавать другие новые Божества. Не это ли ты хотел сказать, Говоря, что я порчу своим учением? Вот именно это самое. Так ради них, Мелит, ради этих богов, О которых теперь идет речь, скажи еще яснее и Для меня, и для этих вот людей. Ведь я не могу понять, что ты хочешь сказать. То ли я учу признавать неких богов, А следовательно, и сам признаю существование богов, Так что я не совсем безбожник и не в Этом мое преступление, а только в том, Что я учу признавать не тех богов, Которых признает город, но других. И в том-то ты меня и обвиняешь, Что я признаю других богов. То ли, по твоим словам, я вообще не признаю Богов и не только сам не признаю, Но и других этому научаю. Вот именно я и говорю, что ты вообще не Признаешь богов. Значит, я не признаю богами ни солнце, Ни луну, как признают прочие люди. Право же, так, судьи, потому что он утверждает, Что солнце камень, а луна земля. Анаксагора, стало быть, ты обвиняешь, Друг мой, Мелит, и так презираешь людей и считаешь Их столь несведущими в литературе, Что думаешь, будто им неизвестно, Что книги Анаксагора и Клазамена переполнены такими Утверждениями. А молодые люди, оказывается, узнают это от меня, Когда могут узнать то же самое, заплативши в Орхестре самое большее драхму, И потом осмеять Сократа, если он станет приписывать Себе эти мысли, к тому же еще столь нелепые. Но скажи, ради Зевса, так таки я, По-твоему, и считаю, что нет никакого бога? Клянусь Зевсом, никакого. Есть ли, Мелит, на свете такой человек, Который дела людские признавал бы, А людей не признавал? Есть ли на свете кто-нибудь, кто бы коней не Признавал, а верховую езду признавал бы? Или флейтистов бы не признавал, А игру на флейте признавал? Бывает ли, чтобы кто-нибудь признавал демонические Знамения, а самих бы демонов не признавал? Нет, не бывает. Наконец-то. Итак, ты утверждаешь, что демонические знамения я Признаю и других учу узнавать их, Все равно новые ли они или древние. Если же я признаю демонические знамения, То мне уже никак невозможно не признать демонов. Разве не так? Конечно, так. А не считаем мы демонов или богами, Или детьми богов? Да или нет? Конечно, считаем. Итак, если демонов я признаю, с чем ты согласен, А демоны это некие боги, то и выходит так, Как я сказал. Ты Шутишь и предлагаешь загадку, утверждая, Что я не признаю богов и в то же Время признаю богов, потому что демонов-то я Признаю. С другой стороны, если демоны это как бы Побочные дети богов от нимф или от кого-нибудь еще, Как гласят предания, то какой же человек, Признавая детей богов, не будет признавать самих Богов? Это было бы так же нелепо, Как если бы кто-нибудь признавал, Что существуют мулы потомство лошадей ослов, А что существуют лошади и ослы, Не признавал бы. Впрочем, афиняне, что я не виновен в том, В чем меня обвиняет Мелитт, это, Пожалуй, не требует дальнейших доказательств. Довольно будет сказанного. Но, пожалуй, кто-нибудь скажет: "Не стыдно ли тебе, Сократ, заниматься таким делом, Которое грозит тебе теперь смертью?" На это я по справедливости могу возразить: "Нехорошо ты это говоришь, друг мой. Будто бы человеку, который приносит хотя бы Маленькую пользу, следует принимать в расчет жизнь Или смерть, а не смотреть во всяком деле только Одно Делает ли он дела справедливые, Достойные доброго человека или злого. Я вам предан, афиняне, и люблю вас, Но слушаться буду скорее бога, Чем вас. И пока я дышу и остаюсь в Силах, не перестану философствовать, Уговаривать и убеждать всякого из вас, Кого только встречу, говоря то самое, Что обыкновенно говорю: "Ты лучший из людей, Раз ты афинянин, гражданин величайшего города, Больше всех прославленного мудростью и могуществом. Не стыдно ли тебе заботиться о деньгах, Чтобы их у тебя было как можно больше, О славе и о почестях, а о разумности, Об истине и о душе своей не заботиться и Не помышлять, чтобы она была как можно лучше". Будьте уверены, что если вы меня такого, Каков я есть, казните, То вы больше повредите самим себе, Чем мне. Мне-то ведь не будет никакого вреда ни От Мелита, ни от Анита. Да они не могут мне повредить, Потому что я не думаю, чтобы худшему было позволено Вредить лучшему. Разумеется, что он может убить или изгнать, Или обесчестить. Он или еще кто-нибудь, пожалуй, считают это большим Злом, Но я не считаю. По моему, гораздо большее зло то, Что он теперь делает, пытаясь несправедливо осудить Человека на смерть. Возможно, что кто-нибудь из вас рассердится, Вспомнив, как сам он, когда судился в суде и Не по такому важному делу, как мое, Упрашивал и умолял судей с обильными слезами и чтобы Разжалобить их как можно больше приводил сюда своих Детей и множество родных и друзей. А вот я ничего такого делать не намерен, Хотя дело мое может, как я понимаю, Принять опасный оборот. Почему же, однако, не намерен я ничего этого делать? Не из-за самомнения, афиняне, и не из презрения к Вам. Боюсь ли я или не боюсь смерти, Это мы сейчас оставим, Но для чести моей и вашей, Для чести всего города, Мне кажется, было бы некрасиво, если бы я стал Делать что-нибудь такое в мои годы и при той Репутации, которую я составил, Заслуженно или незаслуженно, все равно. Не говоря уже о чести, афиняне, Мне кажется неправильно просить судью И просьбами вызволять себя вместо того, Чтобы разъяснять дело и убеждать. Ведь судья поставлен не для того, Чтобы миловать по произволу, но для того, Чтобы творить суд по правде. И присягал он не в том, что будет миловать Кого захочет, но в том, что будет судить по Законам. Поэтому и нам не следует приучать вас нарушать Присягу, и вам не следует к этому приучаться, Иначе мы можем с вами одинаково впасть в нечестие. Ясно, что если бы я стал вас уговаривать и Вынуждал бы своей просьбой нарушить присягу, То научил бы вас думать, что богов нет. И вместо того, чтобы защищаться, Попросту сам бы обвинил себя в том, Что не почитаю богов. Но на деле оно совсем иначе. Я почитаю их, афиняне, больше, Чем любой из моих обвинителей. Поручаю и вам, И богу Рассудить меня так, Как будет всего лучше и для меня, И для вас.