Моря нашего детства

Моря нашего детства необъятны, как необъятны понятия Человек и человечество. Вот только глубина, на которой возникает комплекс Удивительных ощущений, ассоциаций, мучительно Сладостных, почти галлюцинаторных, Всего того, что мы называем ностальгией, у каждого Поколения своя. Любому феномену, разумеется, можно найти свое Объяснение, но оно все равно останется неполным, Сколько научным ни было, потому что каждый человек Имеет, как говорят физиологи, свой порог Раздражения. Непередаваемый конно-опилочный аромат Цирка, трибуны московского стадиона "Динамо", Где впервые услышал непонятное тогда, Но очень красивое слово "торпеда". Кинофильм "Весна" со своим "и тает лед, и сердце Тает". Огромный Черкасов в роли Аркадия Михайловича. А ведь я тоже Аркадий Михайлович. До сих пор, и я уверен, до конца жизни Вызывают и будут вызывать у меня ослабляющее Головокружение, когда ноги становятся ватными и в Позвоночнике что-то внезапно холодеет, Как когда-то в высшей точке амплитуды самодельных Качелей между двумя деревьями за метро Сокол, Там, где Всесвятское. Но это не более чем формула, в которую каждый Может подставить свои конкретные обозначения. И тогда вместо цирка возникнет Центральный детский Театр и сказки "Город мастеров", Вместо "Торпедо" "Спартак", а вместо Всесвятского Сокольники. И мама, именно мама, Потому что папы для многих из нас были редким Явлением, выговаривает тебе, а иногда и просто Отхлещет ремнем за то, что ты, гоняя за домом Консервную банку или тряпочный мяч, разбил только Вчера купленную пару ботинок, и ты видишь, Что она плачет. А плачет потому, что ей жалко Тебя, потому что пойдешь ты завтра в школу, Подвязав подметку бинтом или веревкой, И еще плачет потому, что не представляет, где взять Деньги на новые ботинки. А тебе в этот момент далеко до мамы, потому Что Вадим Синявский уже втащил тебя в свой Репродуктор, сообщая сногсшибательные подробности Идущего сейчас матча на стадионе "Динамо". Или ты стоишь, опустив голову, и сам чуть не Плачешь и готов понести любое наказание, Только не сейчас, а потом, потому что сейчас во Дворе уже собрались твои дружки, такие же оболтусы, Как и ты, и ждут они одного тебя, Чтобы, как и договорились, ехать в кино "Центральный" на картину "Подводная лодка Т9". И мама отпускает тебя, потому что это одна из Немногих радостей твоего трудного детства, Потому что завтра в половине шестого именно ты Встанешь в очередь за хлебом и отоваришь хлебные Карточки две детские, одну служащую. А вечером, когда ты моешь посуду в кухне коммуналки, Соседка из третьей комнаты сообщает вполголоса Соседке из седьмой, что знаменитого Карандаша Арестовали за то, что он в цирке выехал на Тачке верхом на мешке с картошкой. И когда шпрехшталмейстер спросил, почему он выехал На картошке, Карандаш ответил: "А сейчас вся Москва На картошке выезжает". И соседка из седьмой не остается в долгу перед Соседкой из третьей и говорит, что Рашида Бейбутова Один полковник застал со своей женой и застрелил Обоих. А на следующий день в концерте по заявкам Радиослушателей ты слышишь, как Рашид Бейбутов поет "Мальчик веселый из Карабаха". Через сорок лет ты случайно услышишь эту сладкую Песенку, и память раскрутит перед тобой сразу и Беспорядочно и ту свою коммуналку, И двух соседок, и от советского Информбюро, И Розу Багланову, и Вадима Синявского, И что-то типа "быстрый как лев, горячий как лава, Мчится по краю Спартак Джиджиллава". И, конечно, "Муля, не нервируй меня". И это и есть ностальгия. И вовсе не в том дело, что хочется вернуть Себе те далекие времена. Нет, ты материалист и понимаешь, Что река времени движется и нельзя в ней выкупаться Дважды. Кажется, что-то на эту тему мы учили в Школе, в сто пятьдесят первой мужской средней школе. Аннаунд март Баден, вир фарен наханапа. А потом протыривались на "Девушку моей мечты", Усваивая немецкий диалог с помощью субтитров. "Три мушкетера". Вар-вар-вар-варвара, Еду я в Париж, Вар-вар-вар-варвара, Вперед шагай, малыш. Так звали лошадь д'Артаньяна. Джордж из Динки джаз с нехитрой, но незабываемой Мелодией, на которую мы сочиняли свои слова. Но какие это были слова? Вспомнить страшно. А какие легенды сообщали мы друг другу на переменках О Всеволоде Боброве. Только потом понимаешь, Что Всеволод Михайлович Бобров, этот великий бобер, Был старше нас всего на какие-то десять лет. Но когда вам двенадцать, а кому-то двадцать два, То это целая эпоха. А когда вам пятьдесят, а кому-то шестьдесят, То это такая мелочь, о которой и говорить-то Неохота. Так почему же старая фотография, старая песенка, Старый номер телефона, как щербинка на старой Пластинке с собачкой и граммофоном, возвращают тебя И возвращают на исходную позицию коротких штанишек На бретельках, школьных булочек с сахарным песком на Фанерных подносах, кадриков из кинофильмов, Которые собирались нами и иногда выменивались на Такие материальные ценности, что если бы мама вдруг Узнала... Впрочем, она в течение многих лет так и Оставалась в неведении, и только потом на своем Пятидесятилетии, если она, конечно, была жива, Ты вдруг говорил: "А помнишь, как однажды из дома Пропала фарфоровая собачка? Та, что от бабушки осталась". И ты каешься в содеянном, усиливая эффект, Полученным в свое время за фарфоровую собачку Эквивалентом два кадрика из Тарзана. Так почему все это? Не знаю. Может быть, потому, что мы были уверены В правильности своего существования. И было между нами какое-то наивное братство и Молчаливый заговор взаимопонимания, и убежденность в Том, что все это сохранится навсегда. И быстрота, с которой залечивались раны, И удивительно медленно ползущее время, Когда мы только и делали, что подгоняли его. И два часа до начала матча на "Динамо" это Год, И неделя до похода в цирк это вечность, А месяц до летних каникул это просто никогда. И клятвы в вечной дружбе на выпускном вечере. И уверенность том, что ежегодно мы будем собираться Всем классом. И посещение наших учителей. Но время как-то незаметно начинает ускоряться, И мы его уже никуда не подгоняем, а наоборот, И его уже не хватает на традиционную встречу. И уже не успеваешь ты на похороны своей бывшей Учительницы литературы. И не выходят больше на футбольное поле твои кумиры. И умирают, о чем скромно сообщает вечёрка, Великие клоуны. И напоминают о своем былом триумфе Старые фильмы с экрана иллюзиона. И исчезают из твоего дома отдельные предметы. Но появляются кассеты с записями группы "Аквариум". Или вдруг ты с удивлением узнаешь, что твой сыночек Металлист, но за команду "Металлист" он не болеет. Да и футбол твой в гробу видал. И не зажечь тебе блеск его глазах рассказами о Том, как не от мира сего Пеле непостижимым финтом Усадил на лужниковский газон самого Валерия Воронина. Нет уже среди нас Воронина. Вышел один на один с Кавазашвили и забил ему Свой гол, а после матча назвал Воронина одним из Самых выдающихся спортсменов, сказав, Что любой на месте Воронина, оказавшись на земле, Непременно заплел бы ему Пеле ноги. А Воронин не сделал этого, потому что имел Человеческую и спортивную честь. Да разве Костя Бесков, Сева Бобров, Саша Пономарев, Эдик Стрельцов позволили бы судье Засчитать гол, забитый кем-нибудь из них рукой? Да никогда и ни ради чего. Иначе бы рухнули наши идеалы, рассыпались бы наши Кумиры. А они ценили тех, кто считал их кумирами, И пересохло бы это море нашего детства. А Марадона, кудесник Марадона смог. И если суждено ему лет через сорок всплыть вдруг В памяти сегодняшнего мальчишки, то, Пожалуй, в образе талантливого плута. Нет, в нашем детстве наши герои ни на поле, Ни в манеже, ни на экране не предавали нас И не продавали. Дети не прощают ни малейшего вида Предательства. Это потом можно продолжать поддерживать отношения с Человеком, оскорбившем тебя, унизившим, Подставившим. Но тогда особенно мучительно ныряние На десятки лет в глубину настоящей нравственности Чистоты, что так бережно охраняют моря нашего Детства. В пятьдесят лет трудно уже, А может быть, и невозможно сотворить себе нового Кумира. Ты подсознательно отвергаешь возникающие Спонтанно и предлагаемые тебе кандидатуры, За исключением разве лишь собственной. Но это твое личное дело. А дети твои создадут себе свой кумир и в Крайнем случае поинтересуются твоим мнением на этот Счет и не согласятся с ним. У них сегодня свои клоуны, свои Тарзаны и свои Подвиги разведчика. Я не уверен, что у них много своих футболистов, Но что делать? Сегодня больше выбор. А великие футболисты рождаются раз в сто лет. Так что хотим мы этого или не хотим, но Мы сегодня своим существованием, своими словами, Делами, пением, сочинительством, ударами по мячу, Прыжками с шестом, шутками и прибаутками сами Создаем базу для завтрашней ностальгии. Этот процесс вечен и в своей вечности от нас Не зависит. Ностальгия возникает у тех, Кто доживает до будущего. Мы должны сделать все, чтобы наши дети дожили до Своего будущего, а это сегодня зависит от нас. В сложных переходах телекомбината Останкино я Встретил грустного Алексея Гавриловича, Режиссера своеобразной очень хорошей кинотрилогии, Вызвавшей эти воспоминания. Он сказал мне: "Давай подумаем о чем-нибудь еще из Нашего детства, а?" Я помню этот разговор. О чем-нибудь? Да о чем угодно. Обо всем. Песни нашего детства, Моды нашего детства, отцы нашего детства, Моря нашего детства. Я желаю тебе, Леша, Алексей Евгеньевич, новых чистых И щемящих лент. Только поторопись. Нас из нашего детства становится Все меньше и меньше. И в заключение немного ностальгического оптимизма. Тысяча девятьсот сорок седьмой год. Лето. Пионерский лагерь Руза. Там, где сейчас Дом творчества композиторов. Вечер. Несколько рядов деревянных лавок, На небольшой эстрадке экран, за спинами зеленая Кинобудка, из которой бьет одинокий слепящий луч. Комары. В середине предпоследнего ряда сидит Четырнадцатилетний подросток. На экране весна. Журчат ручьи, Поют скворцы. Наискось от четырнадцатилетнего Подростка сидит второотрядница Т, Которая ему мучительно нравится, и кажется ему, Что он ее любит. Рядом с Т сидит помощник Вожатого шестнадцатилетний О, к которому подросток Мучительно ревнует Т. И хоть вида не показывает, но стреляет в них Одиночными взглядами. Когда механик перезаряжает части, слышен предночной Шум Москвы-реки и становится резче запах сухой Летней хвои. По бульвару чинно шел прохожий. Выстрел глазами. Сидят. По лицу мужчины было видно. Выстрел глазами. Сидят. И тает лед, и сердце тает. Выстрел глазами. Два пустых места. И вся эта весна ни к чему. И так муторно стало четырнадцатилетнему, Что хуже не придумать. С тех пор я или журчат ручьи услышу, Или вечером кино под открытым небом смотрю, Сразу ощущаю запах сухой летней хвои, Слышу предночной шум Москвы-реки и вижу два пустых Места на деревянной лавке справа от себя. И самое поразительное заключается в том, Что мне опять становится муторно. Ну разве это не здорово?