Глава 4, Чт. 2

Наконец хозяин, видя, что время занять гостей Приятною беседою, оборотился и спросил: "А где же Якимовна? Позвать ее сюда". Несколько слуг бросились было в разные стороны, Но в ту же минуту старая женщина, Набеленная, нарумяненная, убранная цветами и Мишурою, в штофном робронде с открытой шеей и Грудью, вошла, припевая и подплясывая. Ее появление произвело общее удовольствие. "Здравствуй, Якимовна, сказал князь Лыков. Каково поживаешь?" "Подобру-поздорову, кум, поючи да пляшучи, Женишков поджидаючи". "Где ты была, дура?" Спросил хозяин. "Наряжалась, кум, для дорогих гостей, Для Божия праздника, по царскому наказу, По боярскому приказу, на смех всему миру, По немецкому манеру". При сих словах поднялся громкий хохот, И дура встала на свое место за стулом хозяина. "А дура-то врет, врет, да и правду соврет, Сказала Татьяна Афанасьевна, старшая сестра хозяина, Сердечно им уважаемая. Подлинно нынешние наряды на смех всему миру. Коли уж и вы, батюшки, обрили себе бороду да Надели кургузый кафтан, Так про женское тряпье толковать, Конечно, нечего. А право, жаль сарафана, девичьей ленты и Повойника. Ведь посмотреть на нынешних красавиц и смех и Жалость. Волоски-то взбиты, что войлок, Насолены, засыпаны французскою мукою. Животик перетянут так, что еле не перервется. Исподница напялена на обручи, в колымагу садятся Бочком, в двери входят, нагибаются. Ни встать, ни сесть, ни дух перевести. Сущие мученицы, мои голубушки". "Ах, матушка Татьяна Афанасьевна, Сказал Кирилл Петрович Т., бывший в Рязани воевода, Где нажил себе три тысячи душ и молодую жену, То и другое с грехом пополам. По мне жена как хочешь одевайся, Хоть кутафи, хоть балдыханом, только б не каждый Месяц заказывала себе новые платья, А прежние бросала на лешеньки. Бывало внучке в приданое доставался бабушкин Сарафан, а нынешние робронды, поглядишь, Сегодня барыне, завтра на холопке. Что делать? Разорение русскому дворянству, Беда, да и только". При сих словах он со вздохом посмотрел на свою Марью Ильиничну, которой, казалось, Вовсе не нравились ни похвалы старине, Ни порицания новейших обычаев. Прочие красавицы разделяли ее неудовольствие, Но молчали, ибо скромность почиталась тогда Необходимой принадлежностью молодой женщины.