Глава 4, Чт. 3

"А кто виноват, сказал Гаврила Афанасьевич, Напеня кружку кислых щей, не мы ли сами? Молоденькие бабы дурачатся, а мы им потакаем." "А что нам делать, коли не наша воля? Возразил Кирилл Петрович. Иной бы рад был запереть жену в тереме, А ее с барабанным боем требуют на ассамблею. Муж за плетку, жена за наряды. Ох, уж эти ассамблеи! Наказал нас ими Господь за прегрешения наши." Марья Ильинична сидела как на иголках. Язык у нее так и свербел. Наконец она не вытерпела и, обратясь к мужу, Спросила его с кисленькой улыбкою, Что находит он дурного в ассамблеях. "А то в них дурно, отвечал разгоряченный супруг, Что с тех пор, как они завелись, мужья не Сладят с женами. Жены позабыли слово апостольское: Жена да убоится своего мужа. Хлопочут не о хозяйстве, а об обновах, Не думают, как мужу угодить, а как бы приглянуться Офицерам вертоправым. Да и прилично ли сударыне русской, Боярыне или боярышне находиться вместе с Немцами-табачниками да с их работницами? Слыханное ли дело до ночи плясать и разговаривать с Молодыми мужчинами, добро бы с родственниками, То с чужими, с незнакомыми." "Сказал бы словечко, да волк недалечко", Сказал, нахмурясь, Гаврила Афанасьевич. "А, признаюсь, ассамблеи мне не по нраву. Того и гляди, что на пьяного натолкнешься, Аль самого на смех пьяным напоят. Того и гляди, чтоб какой-нибудь повеса не напроказил Чего с дочерью. А молодежь нынче так избаловалась, Что ни на что не похожа. Вот, например, сын покойного Евграф Сергейвича Корсакова на прошедшей ассамблее наделал такого шуму С Наташей, что привел меня в краску. На другой день, гляжу, катют ко мне прямо на Двор. Я думал, кого-то Бог несет, уж не князя ли Александра Данилыча. Не тут-то было. Ивана Евграфыча. Небось не мог остановиться у ворот да потрудиться, Пешком дойти до крыльца. Куды? Влетел, расшаркался, разболтался. Дура Якимовна уморительно его передразнивает. Кстати, представь Дура заморскую обезьяну." Дура Якимовна схватила крышку с одного блюда, Взяла под мышку, будто шляпу, и начала кривляться, Шаркать и кланяться во все стороны, Приговаривая: "Мосье, мамзель, Ассамблея, пардон." Общий продолжительный хохот снова изъявил Удовольствие гостей. "Ни дать, ни взять Корсаков, сказал старый князь Лыков, отирая слезы смеха, когда спокойствие Мало-помалу восстановилось. А что греха таить, не он первый, Не он последний воротился из Немеччины на святую Русь скоморохом. Чему там научаются наши дети? Шаркать, болтать Бог весть на каком наречии, Не почитать старших да волочиться за чужими женами. Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях, Прости Господи, царский араб всех более на человека Походит."