Глава 28, Чт. 3

Ковер был снят, свечи ярко горели, В камине весело трещал огонь, и веселые молодые Голоса так и звенели по всей комнате. Все вместе выходило необыкновенно хорошо. Одним словом, если бы старинные английские йомены Могли по ночам выходить из могилы, можно с Уверенностью сказать, что они не нашли бы лучшего Места для своих веселых ночных сборищ. Йомены свободные мелкие землевладельцы, Самостоятельно обрабатывающие землю. В довершение красоты этой без того великолепной Картины мистер Пиквик появился в зале без штиблет в Первый раз за память своих трех друзей. "Вы будете танцевать?" Спросил его Уордль. "Разумеется", отвечал мистер Пиквик. "Видите, я и оделся по-бальному". И великий человек показал на свои пестрые шелковые Чулки и открытые башмаки с нарядными бантами. "Как? Вы в шелковых чулках?" Воскликнул шутливо мистер Топман. "А почему ж бы и нет, сэр? Почему бы и нет?" спросил задорно мистер Пиквик, Живо оборачиваясь. "Разумеется, Почему же вам и не носить шелковых чулок?" Поспешил согласиться мистер Топман. "Вот и я тоже говорю, и я тоже говорю, Сэр", заключил мистер Пиквик решительным тоном. Мистер Топман хотел было засмеяться, Но вовремя спохватился, что тут дело нешуточное, И, приняв степенный вид, заметил очень скромно, Что на чулках, кажется, прехорошенький узор. "Надеюсь, что так", сказал мистер Пиквик, Обдавая своего приятеля уничтожающим взором. "Я полагаю, сэр, вы не находите ничего Необыкновенного, ничего неприличного в этих чулках Как таковых?" "О, ничего, ровно ничего, могу вас уверить". Сконфуженный мистер Топман отошел в угол, И черты великого человека приняли свое обычное Благодушное выражение. "Ну что же, кажется, все по местам", Сказал мистер Пиквик своей даме. Он танцевал в первой паре со старушкой миссис Уордль И уже сделал четыре напрасных прыжка в своем Нетерпении поскорее начать. "Все готовы, сказал Уордль, начинайте". Скрипка и арфа взяли первый аккорд и заиграли. Мистер Пиквик подал руку своей даме, Вытянул левый носок и плавно понесся вперед, Как вдруг танцующие захлопали в ладоши и послышались Голоса: "Стойте, стойте!" "В чем дело?" спросил мистер Пиквик, Останавливаясь, потому что скрипка и арфа перестали Играть. Не замолчи музыканты, никакая земная сила не Остановила бы расходившегося джентльмена. "Где Арабелла Ален?" Закричали несколько голосов. "И Винкель", подхватил мистер Топман. "Мы здесь", отвечал этот джентльмен, Появляясь со своей дамой из темного угла за Беседкой. Глядя на них в эту минуту, трудно было Сказать, кто из двух краснее: мистер Винкель или Хорошенькая владелица черных глаз и меховых сапожек. "Как это странно, Винкель, что вы не позаботились Вовремя занять свое место", сказал с досадой мистер Пиквик. "Ничуть не странно", отвечал мистер Винкель. Мистер Пиквик взглянул на Арабеллу, многозначительно Улыбнулся и сказал: "Вы правы. Пожалуй, что и в самом деле не странно". Так или нет, но теперь было не время обсуждать Спорные пункты, ибо скрипка и арфа принялись за дело Серьезно. Мистер Пиквик скрестил руки со своей Дамой, выждал такт и с неподражаемой грацией выплыл На середину залы. Поклон, реверанс, променад к камину, Шоссе, круазе к дверям, и первая пара кончила Фигуру. Мистер Пиквик притопнул каблуками и стал в позу, Уступая место второй паре. Поклон, реверанс, променад. Остановилась и вторая пара, за ней поднялась третья, За третьей четвертая, пятая, шестая. Мистер Пиквик едва успевал пропускать их вперед и Топал каблуками без передышки. Одним словом, великий человек до того разошелся, Что уже все четырнадцать пар кончили фигуру. Старую леди давно усадили в кресло в полном Изнеможении, и на ее место стала жена веселого Пастора, а он подпрыгивал на месте в такт музыке, Совершенно не замечая, что в таком усиленном моционе Нет никакой надобности, и улыбался своей даме с Ангельской кротостью, которую не опишет никакое Перо. Задолго до того, как мистер Пиквик натанцевался Всласть, новобрачная чета удалилась со сцены, Но это нисколько не нарушило общего веселья. После танцев все общество отправилось ужинать, А когда ужин кончился, хозяева и гости долго еще Услаждали себя вином и приятной беседой. На другой день мистер Пиквик проснулся очень поздно. Воспоминания его о вчерашнем вечере были очень Приятны, но несколько смутны. Между прочим, он припомнил с некоторым Беспокойством, что, разнежившись за ужином после Второго или третьего блюда, он убедительно просил Всех присутствующих отобедать с ним гостинице Джорджа и Коржуна и, кажется, назначил даже день. Принимая во внимание это обстоятельство, Ученый муж довольно основательно заключил, Что, вероятно, накануне он не удовольствовался Одними танцами, а позволил себе маленькое излишество И кое в чем другом. День пролетел незаметно. Незадолго до наступления вечера мистер Уэллер, Беседовавший в коридоре с хорошенькой Эммой, Спросил у нее между прочим: "Правда ли, моя милая, я слыхал, будто ваши господа Соберутся вечером на кухне со всеми гостями?" "Правда, мистер Уэллер, отвечала Эмма. У нас уж так заведено. Вечер сочельника господа и Прислуга празднуют вместе. Наш хозяин строго соблюдает старые обычаи". "Ваш хозяин умный человек, сказал мистер Уэллер. Что называется, голова с мозгом и притом настоящий Джентльмен". "Что правда, то правда, Подхватил Джо, неожиданно вступая в разговор. Посмотрели бы вы, мистер Уэллер, Какую он свинью откормил к нынешнему дню". И вспомнив о жирных окороках и кровяных колбасах, Толстяк бросил на Сэма такой зверский взгляд, Как будто хотел его съесть. "А, спящий красавец проснулся, Наконец", сказал мистер Уэллер. Джо кивнул головой и любезно осклабился. "Знаешь, что я тебе скажу, юный удав, продолжал Мистер Уэллер особенно выразительно. Если ты не перестанешь вечно есть и спать, Не будешь делать побольше моциону, С тобой может приключиться пренеприятная история. Знаешь, что случилось с одним старым джентльменом Еще в те времена, когда ходили в пудренных париках С длинными косичками?" "Что же с ним случилось?" Спросил толстый мальчик с некоторой тревогой. "А вот я тебе расскажу. Был он, надо тебе сказать, очень крупный мужчина, Такой толстяк, что не приведи Бог. Одним словом, довольно тебе этого. Ровно сорок пять лет и три месяца он ни Разу не видал своих собственных ног". "Ай, батюшки, вот так страсти!" Закричала мисс Эмма. "Верно говорю. Не видал ровно сорок пять лет и Три месяца, так что если б перед ним поставили На стол его собственные ноги, он бы их не Узнал. А был он к тому же пребольшущий богач И носил великолепную золотую цепочку, Пуда этак в полтора длиной, а на цепочке в Жилетном кармане золотые часы, которые стоили, Боюсь уж и сказать, сколько они стоили. Знаю только, что очень дорого, потому что, Видите ли, это был настоящий хронометр, Большой, тяжелый, круглый, как луковица, И с двумя толстыми крышками. И когда ходил он в свою контору, То всегда надевал и часы, цепочку. Вот и говорят ему его разные там друзья и Знакомые: "Напрасно, говорят, вы носите эти часы, У вас их когда-нибудь украдут". "Вы думаете?" говорит старый джентльмен. "Непременно украдут". Расхохотался он им в лицо и говорит: "Хотел бы я видеть человека, который ухитрится Вытащить их у меня из кармана. Вы только посмотрите, как они прижаты моим животом. Я и сам-то не вытащу их, не снявши жилета. Когда я хочу узнать, который час, я всегда захожу В лавочку и спрашиваю". Тут он расхохотался до того, что чуть не лопнул, И продолжил себе как ни в чем не бывало Разгуливать по всем улицам в своем напудренном Парике с косичкой. А часы-то так и торчат сквозь карман, И цепочка болтается на толстом брюхе, Словно нарочно, на приманку ворам. Не было, кажется, во всем Лондоне ни одного Карманника, который не попробовал бы потянуть за эту Цепочку. Да все остались с носом. Цепочка была толстая, как канат, а часы держались Так крепко, как будто приросли к телу. Надоело это карманникам. Видят, тут не поживиться. И оставили они в покое старого джентльмена, А он после каждого такого случая шел себе Преспокойно домой и хохотал до того, Что его тоненькая косичка прыгала, как маятник у Стенных часов. Вот только однажды ползет мой толстяк По Стрэнду и видит идет ему навстречу карманник. Стрэнд центральная улица Лондона. Старый джентльмен знал его в лицо, а рядом с Ним какой-то мальчишка с огромной головой. Ага, это они к моим часам подбираются, Рассуждает толстяк сам с собой. Ничего, пускай, увидим, чья возьмет. И вдруг, что бы вы думали? Мальчишка, тот, что шел рядом с вором, Отступил этак назад шага на два, Да как бросится головой вперед и прямо в живот Старому джентльмену. Скрючился мой старичок в три погибели. Боль такая, что в глазах зарябило. "Караул, режут!" Кричит. А карманник ему на ухо: "Ничего, Сударь, пройдет. Покорно благодарим, вашу милость. Извините, что побеспокоили". Поохал толстяк, разогнулся. Хвать! Нет ни часов, ни цепочки. Но это бы еще ничего. А вот беда: совсем испортилось пищеварение у старого Джентльмена. С того дня до самой смерти он страдал Катаром желудка. Так-то, молодой человек, видишь теперь, Какие бывают случаи в жизни. Смотри же, будь осторожен. Толщина тоже не всякому впрок." Эта назидательная повесть до того растрогала Толстого мальчика, что на несколько минут он даже Забыл об еде. Поговорив еще немного, все трое отправились на Кухню, где к этому времени уже собралось все Общество, согласно хорошему старинному обычаю, Который в Манор-Фарм свято соблюдался из года в год Всеми предками старика Уордля. Мистер Уордль только что собственноручно подвесил к Потолку по самой середине большую ветку омелы, И в ту же секунду в комнате поднялась невообразимая Возня. В Англии на святках подвешивают ветку омелы к Потолку той комнаты, где происходит общее сборище, И всякого, кто станет под эту ветку, Остальные имеют право поцеловать. Кавалеры гонялись за дамами, дамы отбивались, Все кричали, никто ничего не понимал. Картина была самая восхитительная. Посреди всей этой кутерьмы мистер Пиквик с Грациозной любезностью, которая сделала бы честь Потомку самой леди Толем Глоуер, Взял за руку старушку миссис Уордль, Вывел ее на середину кухни и, остановившись под Мистической веткой, расцеловал ее в обе щеки по всем Правилам старинного этикета. Старушка покорилась этой церемонии с тем Торжественным достоинством, какое приличествует Такому серьезному обычаю. Но зато молодые девицы вели себя с непростительным Легкомыслием. Оттого ли, что по молодости лет они не Вполне еще прониклись суеверным почтением к седой Старине? Или, может быть, они понимали, Насколько возрастает ценность поцелуя, Когда он достается после борьбы? Только они визжали и вырывались, ахали и охали, Забегали во все углы и делали решительно все, Что было в их силах, чтобы защитить себя от Назойливости любезных кавалеров. Но, замечательная вещь, ни одна не убежала из Комнаты, что было бы, по-видимому, всего Целесообразнее и проще. Утомившись безуспешной борьбой, Наименее предприимчивые из джентльменов уже готовы Были отказаться и от трудов, и от награды, Как вдруг все девицы, точно сговорившись, Нашли, что дальнейшее сопротивление бесполезно, И позволили себя поцеловать без всякой борьбы. Мистер Винкль поцеловал черноглазую леди, Мистер Снодграсс Эмилию, а мистер Уэллер, Как человек без предрассудков, который слишком умен, Чтобы придавать значение каким-то мистическим Веткам, принялся гоняться за Эммой и другими Служанками и перецеловал их всех, Кого где поймал. Два бедные родственника оказались добросовестнее Всех и целовали самых некрасивых девиц, То и дело забегавших на середину кухни под самую Ветку. Так они растерялись, бедняжки. Старик Уордль стоял, прислонившись спиной к камину, И любовался этой сценой с неизреченным наслаждением. А толстый мальчик, воспользовавшись тем, Что на него не смотрят, стащил потихоньку и съел В уголку чудесный пирог, припрятанный мисс Эммой для Одного из парней. Но вот молодежь понемногу угомонилась. Все лица были красны, все локоны растрепались. Кавалеры и дамы едва переводили дух, и в комнате Наступило временное затишье. Мистер Пиквик, как уже было упомянуто, поцеловал Старую леди со всею подобающей торжественностью и Теперь стоял под веткой омелы, Любуясь лучезарной улыбкой на мелькающие кругом Веселые молодые лица. И вдруг, в ту самую минуту, когда ученый муж, Совсем замечтавшись, унесся за тридевять земель в Заоблачную высь, черноглазая молодая леди, Пошептавшись с подругами, подскочила к нему сзади, Обхватила обеими руками за шею и с чувством чмокнула Его в левую щеку. И прежде чем мистер Пиквик успел опомниться, Он был окружен всей ватагой и осыпан целым градом Звонких поцелуев. Умилительную картину представляла эта оригинальная Группа. Мистер Пиквик стоял в самом центре Растерянный, улыбающийся. Его дергали, тормошили, теребили, Обнимали, целовали то в щеки, то в лоб, То в нос, то в подбородок и даже в Очки. Зрители умирали от хохота, Но едва ли не трогательнее была другая сцена вскоре После того, когда стали играть в жмурки. И великий человек с завязанными глазами и Растопыренными руками натыкался на стены и обнимал Столы и стулья, от души наслаждаясь этой бесподобной Игрой и выполняя самым добросовестным образом все ее Требования. А когда он поймал, Наконец, одного из бедных родственников, Надо было видеть, с какой юношеской легкостью Увертывался он от его длинных рук и какой искренний Восторг вызывал в сердцах самых равнодушных Зрителей. Жмурки тянулись долго. Бедные родственники ловили самых некрасивых девиц, Поддавались тем, кто не мог никого поймать. И когда остальная публика, соскучившись игрой, Разбрелась по углам, ловили друг друга. Когда жмурки надоели, стали играть в дракона и Играли до тех пор, пока участвующие не выловили весь Изюм и не пережгли себе все пальцы. Дракон. В глубокую тарелку или блюдо наливают спирту И кладут немножко изюму. Спирт зажигают, и играющие стараются выловить изюм Так, чтобы не обжечься. За драконом последовал ужин у огромного камина, Где пылали сожженные дрова. "Ах, как хорошо! Воскликнул мистер Пиквик с искренним восхищением. Вот это я называю радостями домашнего очага". "Мы свято чтим этот обычай, сказал старик Уордль. Каждый год. Вот как видите, вечером в рождественский Сочельник мы собираемся в этой комнате всей семьей, Со всеми чадами и домочадцами. Коротаем время между играми и сказками. Потом все вместе садимся за стол и ждем, Когда пробьет полночь, чтобы вместе встретить Праздник. Трендель, дружище, поправь-ка огонь". Мириады светлых искр поднялись столбом над пылающими Дровами. Ярко-красное пламя осветило самые дальние Уголки огромной комнаты и заиграло на всех лицах. "О чем же мы, однако, думаем, господа? Сказал вдруг мистер Уордль. Надо петь. Ну, живей святочную песню. Что же, никто не хочет? Ну так я вам спою". "Браво! закричал мистер Пиквик. Наливайте бокалы. Песня любит вино. Вот так. Ну, теперь слушайте". И с этими словами веселый старик затянул здоровым, Свежим голосом: "Я не люблю весны, капризница она. Пускай она пьянит, чарует красотою. Зато, как женщина, она измен полна и лишь тревожит Нас несбыточной мечтою. То нас она, любя, улыбкой дарит и счастье, И любовь как будто обещает. То вдруг, приняв опять суровый, грозный вид, Надежды юные коварно умерщвляет. Я лета не люблю. Оно томит и жжет и, разжигая страсть горячими Лучами, волнует нашу кровь, истому в сердце льет и Лишь смущает дух безумными мечтами. И только по ночам, когда царит покой и веет Холодком, я с летом примиряюсь. Когда же падать лист осеннею порой начнет, Я, как дитя, скорблю и возмущаюсь. Зато от всей души люблю я Рождество, Когда как в серебре стоят леса, дубравы и празднует Весь мир святое торжество. И к нам несет зима веселье и забавы. С невинных детских лет нам дорог праздник сей. Так пусть наши сердца опять по-детски бьются. Пусть наши голоса, как в пору детских дней, В честь праздника сего опять в ура сольются". Песня была встречена громом аплодисментов и дружными "Браво!". Дело известное. Нигде артист не встречает таких восторженных Ценителей своего таланта, как в своей семье. Еще раз наполнили бокалы, подбросили в огонь свежих Дров, и за большим столом стало веселее прежнего. "Какая метель на дворе", сказал вполголоса один из Парней, заглянув в окно. "Метель, ты говоришь?" Спросил старик Уордль. "Страшная метель, сэр, и мороз здоровый. Слышите, как ветер ревет? А снег валит такой, что с гини видно. Не приведи Бог очутиться в поле в эдакую ночь". "О чем там говорит Джемс?" Спросила с испугом старая леди. "Что-нибудь случилось?" "Нет, нет, матушка, будьте покойны, Отвечал Уордль. Он говорит только, что на дворе Сильный мороз и метель". "Метель? Повторила задумчиво старушка. Пооомню я, давно это было, ровно за пять лет До того, как умер твой отец, и тоже в Сочельник, была вот такая же метель. Помню, он еще рассказал нам в тот вечер одну Старую историю, как гномы унесли старика Габриэля Грэба". "Что это за история, о которой говорит ваша Матушка?" спросил мистер Пиквик. "Так, пустяки, отвечал Уордль. Об одном пономаре, про которого в здешнем народе Сложилось поверье, будто его утащили гномы". "Поверье! Воскликнула с негодованием старая леди. Не поверье, а быль. Хотела бы я видеть дурака, который осмелится Сказать, что это неправда. Да ты и сам отлично знаешь, что правда. Ты еще ребенком слышал, как все это случилось и Что его в самом деле унесли. Как же ты говоришь, что это поверье, а не Быль?" "Ну хорошо, матушка, быль так быль, Не будем спорить, сказал, смеясь, Уордль. Так вот, видите ли, Пиквик, жил на свете старик Грэб, а хитрые гномы взяли да и унесли его В преисподнюю. Тут и сказке конец". "Нет, нет, не конец, подхватил мистер Пиквик. Вы должны рассказать все по порядку: как, Что и почему". Все головы наклонились вперед, и все глаза Обратились на старика Уордля. Он улыбнулся, налил до краев свой опустевший бокал, Кивнул мистеру Пиквику в знак того, что пьет его Здоровье, и начал. Но да простит нам Всевышний наши литературные Прегрешения. Как безбожно мы затянули эту главу. Честное слово, читатель, мы совсем забыли о своем Авторском увлечении, что на свете существуют главы. Это пошлая преграда истинному вдохновению. Но раз уж мы об этом вспомнили, делать нечего. Придется выпустить гномов в отдельной главе. Пожааалуйте, господа гномы. Сцена готова, публика в сборе. Играйте на здоровье. А вас, леди джентльмены, прошу слушать внимательно и Судить беспристрастно.