Медведь

Хоть нынче стали говорить, что выйдет всем по вере, А мы-то веруем, как встарь, что выйдет по труду. Тебе пора цыганом стать, а мне ученым зверем. И за тобой, любезный брат, я по миру пойду. Ты на меня наденешь цепь, а скажешь, Что вериги, и нас пожалует народ вином и Молоком. А коли выгонят взашей, Урон тут невеликий: ведь я медведь, А ты цыган, так нам и в поле дом. А что мы станем говорить озябшему народу? Да хоть бы вовсе ничего, лишь только в бубен Бьем. Телячья кожа воспоет последнюю свободу, Которую уже не взять ни пушкой, Ни пером. Телячья кожа воспоет последнюю Свободу, которую уже не взять ни пушкой, Ни пером. И так мы станем кочевать, трудясь что было силы. Уча смирению души, а тело подождет. Пройдем и Польшу, и Литву, заворотим в Россию, А там то лесом свищет тать, то в поле Недород. А что мы станем говорить озябшему народу? Да хоть бы вовсе ничего, лишь только в бубен Бьем. Телячья кожа воспоет последнюю свободу, Которую уже не взять ни пушкой, Ни пером, которую уже не взять ни пушкой, Ни пером. Мы на ночь разведем костер и ляжем Спать как братья. И тут пожалует народ, хватившийся коня. Они прервут наш сладкий сон и мирные объятия, Тебя на площадь волокут, а следом и меня. А что мы станем говорить? Какое оправданье? Да хоть бы вовсе ничего, лишь только в бубен Бьем. Телячья кожа возвестит последнее закланье И след лихого кистеня на темени твоем. Телячья кожа возвестит последнее закланье и след Лихого кистеня на темени твоем. А мне проденут в нос кольцо и отведут в Зверинец, когда пожалует народ вином и молоком. Остаток дней просунут мне сквозь прутья как Гостинец, и стану я кукушкой выть да лаять петухом. А что я стану говорить, в сырой соломе лежа? Да хоть бы вовсе ничего, лишь только в бубен Бьем. Телячья кожа отпоет мою медвежью кожу, Которую уже не взять ни пушкой, Ни пером.