Семейные итоги, Чт. 3

Вообще она жила, как бы не участвуя лично в Жизни, а единственно в силу того, что в этой Развалине еще хранились какие-то забытые концы, Которые надлежало собрать, учесть и подвести итоги. Покуда эти концы были еще налицо, Жизнь шла своим чередом, заставляя развалину Производить все внешние отправления, Какие необходимы для того, чтобы это полусонное Существование не рассыпалось в прах. Но ежели дни проходили в бессознательной дремоте, То ночи были положительно мучительны. Ночью Арина Петровна боялась. Боялась воров, привидений, чертей словом, Всего, что составляло продукт ее воспитания и жизни. А защита против всего этого была плохая, Потому что кроме ветхой прислуги, о которой было Сказано выше, ночной Погорелковский штат весь Воплощался в лице хроменького мужичка Федосеюшки, Который за два рубля в месяц приходил с села Сторожить по ночам господскую усадьбу и обыкновенно Дремал в сенцах, выходя в урочные часы, Чтобы сделать несколько ударов в чугунную доску. Хотя же на скотном дворе и жило несколько работников И работниц, но скотная изба стояла от дома саженях В двадцати, и вызвать оттуда кого-нибудь было делом Далеко не легким. Есть что-то тяжелое, удручающее в бессонной Деревенской ночи. Часов с девяти или много-много с десяти жизнь словно Прекращается и наступает тишина, Наводящая страх, и делать нечего. Да и свечей жаль. Поневоле приходится лечь спать. А Фемиюшка, как только сняли со стола самовар, По привычке, приобретенной еще при крепостном праве, Постелила войлок поперек двери, ведущей в барынину Спальню, затем почесалась, позевала и как только Повалилась на пол, так и замерла. Марковна возилась в девичей несколько долее и все Что-то бормотала, кого-то ругала. Но вот наконец и она притихла, и через минуту Уж слышно, как она поочередно то храпит, То бредит. Сторож несколько раз звякнул в доску, Чтобы заявить о своем присутствии, и умолк надолго. Арина Петровна сидит перед нагоревшей сальной свечой И пробует разогнать сон пасьянсом. Но едва принимается она за раскладывание карт, Как дремота начинает одолевать ее. "Того и гляди еще пожар со сна наделаешь", Говорит она сама с собой и решается лечь в Кровать. Но едва успела она утонуть в пуховиках, Как приходит другая беда. Сон, который целый вечер так и манил, Так и ломал, вдруг совсем исчез. В комнате и без того натоплено, из открытого душника Жар так и валит, а от пуховиков атмосфера делается Просто нестерпимою. Арина Петровна ворочается с боку На бок, и хочется ей покликать кого-нибудь. И знает она, что на ее клич никто не Придет. Загадочная тишина царит вокруг. Тишина, в которой настороженное ухо умеет отличить Целую массу звуков. То хлопнуло где-то, то раздался вдруг вой, То словно кто-то прошел по коридору, то пролетело по Комнате какое-то дуновение даже по лицу задело. Лампадка горит перед образом и светом своим сообщает Предметам какой-то обманчивый характер, Точно это не предметы, а только очертания предметов. Рядом с этим сомнительным светом является другой, Выходящий из растворенной двери соседней комнаты, Где перед киотом зажжено четыре или пять лампад. Этот свет желтым четырехугольником лег на полу, Словно врезался в мрак спальни, Не сливаясь с ним. Всюду тени, колеблющиеся, беззвучно движущиеся. Вот мышь заскреблась за обоями. "Шу-ту, паскудная!" Крикнет на нее Арина Петровна, и опять все смолкнет. Опять тени, опять неизвестно откуда берущийся шепот. В чуткой болезненной дремоте проходит большая часть Ночи, и только к утру сон настоящим образом вступает В свои права. А в шесть часов Арина Петровна Уж на ногах, измученная бессонной ночью. Ко всем этим причинам, достаточно обрисовывающим Жалкое существование, которое вела Арина Петровна, Присоединялись еще две: скудость питания и Неудобство помещения. Ела она мало и дурно, вероятно, думая этим Наверстать ущерб, производимый в хозяйстве Недостаточностью надзора. Что же касается до помещения, то Погорелковский дом Был ветх и сыр, а комната, в которой заперлась Арина Петровна, никогда не освежалась и по целым Неделям оставалась неубранною. И вот среди этой полной беспомощности, Среди отсутствия всякого комфорта и ухода Приближалась дряхлость. Но чем больше она дряхлела, тем сильнее сказывалось В ней желание жизни. Или, лучше сказать, не столько желание жизни, Сколько желание полакомиться, сопряженное с Совершенным отсутствием идеи смерти. Прежде она боялась смерти, теперь как будто совсем Позабыла об ней. И так как ее жизненные идеалы Немногим разнились от идеалов любого крестьянина, То и представление о хорошем житье, Которым она себя обольщала, было довольно низменного Свойства. Все, в чем она отказывала себе в течение Жизни: хороший кусок, покой, беседа с живыми людьми