Семейные итоги, Чт. 4

Все это сделалось предметом самых упорных Помышлений. Все наклонности завзятой приживалки празднословие, Льстивая угодливость ради подачки, Прожорливость росли с изумительной быстротой. Она питалась дома людскими щами с несвежей солониной И в это время мечтала о головлевских запасах, О карасях, которые водились в дубровенских прудах, О грибах, которыми полны были головлевские леса, О птице, которая откармливалась в Головлеве на Скотном дворе. "Супцу бы теперь с гусиным потрохом или рыжечков бы В сметане," мелькало в ее голове, Мелькало до того живо, что даже углы губ у Нее опускались. Ночью она ворочалась с боку на бок, замирая от Страха при каждом шорохе, и думала: "Вот в Головлеве И запоры крепкие сторожа верные. Стучат себе да постукивают в доску, не устаючи. Спи себе как у Христа за пазушкой". Днем ей по целым часам приходилось ни с кем Не вымолвить слова, и во время этого невольного Молчания само собой приходило на ум: "Вот в Головлеве! Там людно, там есть и душу С кем отвести". Словом сказать, ежеминутно припоминалась Головлева, И по мере этих припоминаний оно делалось чем-то Вроде светозарного пункта, в котором Сосредоточивалось хорошее житье. И чем чаще смущалось воображение представлением о Головлеве, тем сильнее развращалась воля и тем Дальше уходили вглубь недавние кровные обиды. Русская женщина по самому складу ее воспитания и Жизни слишком легко мирится с участью приживалки, А потому и Арина Петровна не минула этой участи, Хотя, казалось, все ее прошлое предостерегало ей, Оберегало ее от этого ига. Не сделай она в то время ошибки, Не отдели сыновей и не доверься Иудушке, Она была бы и теперь брюзгливой, требовательной Старухой, которая заставляла бы всех смотреть из ее Рук. Но так как ошибка была сделана бесповоротно, То переход от брюзжания самодурства к покорности и Льстивости приживалки составлял только вопрос Времени. Покуда силы сохраняли остатки прежней Крепости, переход не выказывался наружу, Но как только она себя сознала безвозвратно Осужденною на беспомощность и одиночество, Так тотчас же в душу начали заползать все Поползновения малодушия и мало-помалу окончательно Развратили и без того уже расшатанную волю. Иудушка, который в первое время, приезжая в Погорелку, встречал там лишь самый холодный прием, Вдруг перестал быть ненавистным. Старые обиды забылись как-то само собой, И Арина Петровна первая сделала шаг к сближению. Началось с выпрашиваний. Из Погорелки являлись к Иудушке гонцы, Сначала редко, потом чаще и чаще. То рыжечков в Погорелке не родилось, То огурчики от дождей вышли с пятнышками, То индюшки по нынешнему вольному времени перекалели. "Да приказал бы ты, сердешный друг, Карасиков в Дуброве не половить, коих и покойный сын Павел старухе матери никогда не отказывал". Иудушка морщился, но открыто выражать неудовольствие Не решался. Жаль ему было карасей, Но он пуще всего боялся, что мать его проклянет. Он помнил, как она раз говорила: "Приеду в Головлево, прикажу открыть церковь, позову попа и Закричу: проклинаю!" И это воспоминание останавливало его от многих Пакостей, на которые он был великий мастер. Но выполняя волю доброго друга маменьки, Он все-таки вскользь намекал своим окружающим, Что всякому человеку положено нести от Бога крест и Что это делается не без цели, ибо, Не имея креста, человек забывается и впадает в Разврат. Матери же писал так: "Огурчиков, добрый друг маменька, По силе возможности посылаю. Что же касается до индюшек, то сверх пущенных на Племя остались только петухи, кои для вас по Огромности их и ограниченности вашего стола будут Бесполезны. А не угодно ли вам будет пожаловать в Головлево Разделить со мною убогую трапезу? Тогда мы одного из сих туньяцев, Именно туньяцев, ибо мой повар Матвей преискусно Оных каплунит, велим зажарить и всласть с вами, Дражайший друг, покушаем". С этих пор Арина Петровна зачастила в Головлево, Отведывала с Иудушкой и индюшек, и уток, Спала всласть и ночью, и после обеда, И отводила душу бесконечных разговорах о пустяках, На которые Иудушка был тороват по природе, А она сделалась тороватою вследствие старости. Даже и тогда не прекратила посещений, когда до нее Дошло, что Иудушка, наскучив продолжительным Вдовством, взял к себе в экономки девицу из Духовного звания именем Евпраксию. Напротив того, узнав об этом, она тотчас же поехала В Головлево и, не успев еще вылезти из экипажа, С каким-то ребяческим нетерпением кричала Иудушке: "А ну-ка, ну, старый греховодник, Кажи мне, кажи свою кралю!" Целый этот день она провела в полном удовольствии, Потому что Евпраксиюшка сама служила ей за обедом, Сама постелила для нее постель после обеда, А вечером она играла с Иудушкой и его кралей В дураки. Иудушка тоже был доволен такой развязкой и в знак Сыновней благодарности велел при отъезде Арины Петровны в Погорелку положить ей в тарантас, Между прочим, фунт икры, что было уже высшим знаком Уважения, ибо икра предмет не свой, А купленный. Этот поступок так тронул старуху, что она не Вытерпела и сказала: "Ну вот за это спасибо, и Бог тебя, Милый дружок, будет любить, за то, Что мать на старости лет покоишь да холишь. По крайности приеду уже в Погорелку, Не скучно будет. Всегда я икорку любила, Вот и теперь, по милости твоей, полакомлюсь".