Семейные итоги, Чт. 5

Прошло лет пять со времени переселения Арины Петровны в Погорелку. Иудушка как засел в своем родовом Головлеве, Так и не двигается оттуда. Он значительно постарел, вылинял и потускнел, Но шильничает, лжет и пустословит еще пуще прежнего, Потому что теперь у него почти постоянно под руками Добрый друг маменька, которая ради сладкого Старушечьего куска сделалась обязательной Слушательницей его пустословия. Не надо думать, что Иудушка был лицемером в смысле, Например, Тартюфа или любого современного Французского буржуа, соловьем рассыпающегося по Части общественных основ. Нет, ежели он и был лицемер, то лицемер чисто Русского пошиба, то есть просто человек, Лишенный всякого нравственного мерила и не знающий Иной истины, кроме той, которая значится в азбучных Прописях. Он был невежественен без границ, Сутяга, лгун, пустослов и в довершение всего боялся Черта. Все это такие отрицательные качества, которые отнюдь Не могут дать прочного материала для действительного Лицемерия. Во Франции лицемерие вырабатывается воспитанием, Составляет, так сказать, принадлежность хороших Манер и почти всегда имеет яркую политическую или Социальную окраску. Есть лицемеры религии, Лицемеры общественных основ, собственности, Семейства, государственности, а в последнее время Народились даже лицемеры порядка. Ежели этого рода лицемерие нельзя назвать Убеждением, то, во всяком случае, Это знамя, кругом которого собираются люди, Которые находят расчет полицемерить именно тем, А не иным способом. Они лицемерят сознательно в смысле своего знамени, То есть и сами знают, что они лицемеры, Да сверх того знают, что это и другим небезызвестно. В понятиях француза буржуа вселенная есть не что Иное, как обширная сцена, где дается бесконечное Театральное представление, в котором один лицемер Подает реплику другому. Лицемерие это приглашение к приличию, К декоруму, к красивой внешней обстановке. И что всего важнее, лицемерие это узда. Не для тех, конечно, которые лицемерят, плавая в Высотах общественных эмпиреев, А для тех, которые нелицемерно кишат на дне Общественного котла. Лицемерие удерживает общество от разнузданности Страстей и делает последнюю привилегией лишь самого Ограниченного меньшинства. Пока разнузданность страстей не выходит из пределов Небольшой плотно организованной корпорации, Она не только безопасна, но даже поддерживает и Питает традиции изящества. Изящное погибло бы, если б не существовало Известного числа cabinets particuliers, Частные офисы, в которых оно культивируется в Минуты, свободные от культа официального лицемерия. Но разнузданность становится положительно опасной, Как только она делается общедоступной и соединяется С предоставлением каждому свободы предъявлять свои Требования и доказывать их законность и Естественность. Тогда возникают новые общественные Наслоения, которые стремятся ежели не совсем Вытеснить старые, то, по крайней мере, В значительной степени ограничить их. Спрос на cabinets particuliers до того Увеличивается, что наконец возникает вопрос: Не проще ли на будущее время совсем обходиться без Них? Вот от этих-то нежелательных возникновений и Вопросов и оберегает дирижирующие классы Французского общества то систематическое лицемерие, Которое, не довольствуясь почвою обычая, Переходит на почву легальности и из простой черты Нравов становится законом, имеющим характер Принудительный. На этом законе уважения к лицемерию основан, За редкими исключениями, весь современный Французский театр. Герои лучших французских Драматических произведений, то есть тех, Которые пользуются наибольшим успехом именно за Необыкновенную реальность изображаемых в них Житейских пакостей, всегда улучат под конец Несколько свободных минут, чтобы подправить эти Пакости громкими фразами, в которых объявляются Святость и сладости добродетели. Адель может в продолжение четырех актов всячески Осквернять супружеское ложе, но в пятом она Непременно во всеуслышание заявит, что семейный очаг Есть единственное убежище, в котором французскую Женщину ожидает счастье. Спросите себя, что было бы с Аделью, Если б авторам вздумалось продолжить свою пьесу еще На пять таких же актов? И вы можете безошибочно ответить на этот вопрос, Что в продолжение следующих четырех актов Адель Опять будет осквернять супружеское ложе, А в пятом опять обратится к публике с тем Же заявлением. Да и нет надобности делать Предположения, следует только из Tribune Francaise отправиться в Gymnase, Откуда в Vaudeville или из Theatre francaise Отправиться в Gymnase, оттуда в Vaudeville Или Varietes, чтобы убедиться, Что Адель везде одинаково оскверняет супружеское Ложе и везде же под конец объявляет, Что это-то ложе есть единственный алтарь, В котором может священнодействовать честная Француженка. Это до такой степени въелось в нравы, Что никто даже не замечает, что тут кроется самое Дурацкое противоречие, что правда жизни является Рядом с правдою лицемерия, и обе идут рука об Руку, до того перепутываясь между собой, Что становится затруднительным сказать, которая из Этих двух правд имеет более прав на признание. Мы, русские, не имеем сильно окрашенных систем Воспитания. Нас не муштруют, из нас не вырабатывают Будущих поборников и пропагандистов тех или других Общественных основ, а просто оставляют расти, Как крапива растет у забора. Поэтому между нами очень мало лицемеров и очень Много лгунов, пустосвятов и пустословов. Мы не имеем надобности лицемерить ради каких-нибудь Общественных основ, ибо никаких таких основ не Знаем, и ни одна из них не прикрывает нас. Мы существуем совсем свободно, то есть прозябаем и Лжем, и пустословим сами по себе, Без всяких основ. Следует ли по этому случаю радоваться или Соболезновать? Судить об этом не мое дело. Думаю, однако, что если лицемерие может внушить Негодование страх, то беспредметное лгание способно Возбудить докуку и омерзение. Потому самое лучшее это, оставив в стороне вопрос о Преимуществах лицемерия сознательного перед Бессознательным или наоборот, запереться и от Лицемеров, и от лгунов. Итак, Иудушка не столько лицемер, Сколько пакостник, лгун и пустослов. Запершись в деревне, он сразу почувствовал себя на Свободе, ибо нигде, ни в какой иной сфере его Наклонности не могли бы найти себе такого простора, Как здесь. В Головлеве он ниоткуда не встречал не только Прямого отпора, но даже малейшего косвенного Ограничения, которое заставило бы его подумать: Вот я скотине напакостил бы, да людей совестно. Ничье суждение не беспокоило, ничей нескромный Взгляд не тревожил. Следовательно, не было повода и самому себя Контролировать. Безграничная неряшливость сделалась Господствующей чертой его отношения к самому себе. Давным-давно влекла его к себе эта полная свобода от Каких-либо нравственных ограничений. И ежели он еще раньше не переехал на житье В деревню, то единственно потому, что боялся Праздности.