Семейные итоги, Чт. 10

Петенька вошел как-то вяло, поцеловал у отца руку, Потом соблюл тот же церемониал относительно бабушки, Поклонился Евпраксеюшке и сел. Это был малый лет двадцати пяти, довольно красивой Наружности, в дорожной офицерской форме. Вот все, что можно сказать про него. Да и сам Иудушка едва ли знал что-нибудь больше. Взаимные отношения отца и сына были таковы, Что их нельзя было даже назвать натянутыми. Совсем как бы ничего не существовало. Иудушка знал, что есть человек, значащийся по Документам его сыном, которому он обязан в известные Сроки посылать условленное, то есть им же самим Определенное жалованье, и от которого взамен того он Имеет право требовать почтения и повиновения. Петенька, со своей стороны, знал, что есть у него Отец, который может его во всякое время притеснить. Он довольно охотно ездил в Головлево, особливо с тех Пор, как вышел в офицеры, но не потому, Чтобы находил удовольствие беседовать с отцом, А просто потому, что всякого человека, Не отдавшего себе никакого отчета в жизненных целях, Как-то инстинктивно тянет в свое место. Но теперь он, очевидно, приехал по нужде, По принуждению, вследствие чего он не выразил даже Ни одного из тех знаков радостного недоумения, Которыми обыкновенно ознаменовывает всякий блудный Дворянский сын свой приезд в родное место. Петенька был неразговорчив. На все восклицания отца: "Вот так сюрприз! Ну, брат одолжил, а я-то сижу да думаю, Кого это, прости господи, по ночам носит. А ну вон он кто!" И так далее, он отвечал или молчанием, Или принужденной улыбкою. А на вопрос: "А как это тебе вдруг вздумалось?" Отвечал даже сердечно: "Так вот, вздумалось и приехал". "Ну, спасибо тебе, спасибо. Вспомнил про отца, обрадовал. Чай и про бабушку старушку вспомнил?" "И про бабушку вспомнил". "Стой, да тебе, может быть, вспомнилось, Что сегодня годовщина по брате Володеньке?" "Да, и про это вспомнилось". В таком тоне разговор длился с полчаса, Так что нельзя было понять, взаправду ли отвечает Петенька или только отделывается. Поэтому, как ни вынослив был Иудушка относительно Равнодушия своих детей, однако и он не выдержал и Заметил: "Да, брат, неласков ты. Нельзя сказать, чтоб ты ласковый сын был. Смолчи на этот раз, Петенька, прими папенькино Замечание с кротостью, а еще лучше поцелуй папеньке Ручку и скажи ему: "Извини меня, добренький Папенька, я ведь с дороги устал". И все бы обошлось благополучно, но Петенька поступил Совсем как неблагодарный. "Каков есть", ответил он так грубо, Словно хотел сказать: "Да отвяжись ты от меня, Сделай милость!" Тогда Порфирию Владимировичу сделалось так больно, Так больно, что и он уж не нашел возможным Молчать. "Кажется, как я об вас Заботился, сказал он с горечью. Даже здесь сидишь, а все думаешь, Как бы получше да поскладнее, да чтоб всем было Хорошохонько да уютненько, без нужды да без горюшка. А вы все от меня прочь да прочь!" "Кто же вы?" "Ну, ты! Да впрочем, и покойник, Царство ему небесное, был такой же". "Что ж, я вам очень благодарен". "Никакой я от вас благодарности не вижу. Ни благодарности, ни ласки, ничего". "Характер несносный, вот и все. Да вы что все во множестве говорите? Один уж умер". "Да, умер. Бог наказал. Бог непокорных детей наказывает. И все-таки я помню, он непокорен был, А я его помню. Вот завтра обеденку отстоим и Панихидку отслужим. Он меня обидел, а я все-таки свой долг помню. Господи ты, боже мой, да что ж это нынче Делается? Сын к отцу приехал и с первого же Слова уже фыркает. Так ли мы в наше время поступали? Бывало, едешь в Головлево-то, да за тридцать верст Все твердишь: помяни, господи, царя Давида и всю Кротость его. Да вот маменька живой человек, Она скажет. А нынче не понимаю, Не понимаю". "И я не понимаю. Приехал я смирно, поздоровался с вами, Ручку поцеловал. Теперь сижу, вас не трогаю, Пью чай, а коли дадите ужинать и поужинаю. С чего вы всю эту историю подняли?" Арина Петровна сидит в своем кресле и вслушивается, И сдается ей, что она всю ту же знакомую Повесть слышит, которая давно и не запомнит она Когда началась. Закрылась было совсем эта повесть, Да вот и опять нет-нет возьмет да и раскроется На той же странице. Тем не менее она понимает, Что подобная встреча между отцом и сыном не обещает Ничего хорошего, и потому считает долгом вмешаться в Ряспрю и сказать примирительное слово. "Ну, ну, петухи индейские, говорит она, Стараясь придать своему поучению шутливый тон. Только свидились, а уж разодрались. Так и наскакивают друг на дружку, так и наскакивают. Смотри, сейчас перья полетят. Ха-ха-ха! Горе какое! А вы, молодцы, смирненько посидите да Лотком между собой поговорите. А я, старуха, послушаю да полюбуюсь на вас. Ты, Петенька, уступи. Отцу, мой друг, всегда нужно уступить, потому что он Отец. Ежели иной раз и горько что от отца Покажется, а ты прими с готовностью да с Покорностью, да с почтением, потому что ты сын. Может, из горького-то да вдруг сладкое сделается. Вот ты в выигрыше. А ты, Порфирий Владимирович, Снизойди. Он сын, человек молодой, Нежный. Он семьдесят пять верст по ухабам да по Сугробам проехал, и устал, и зяб, И уснуть ему хочется. Вот чай-то уж кончили. Велели-ка подавать ужинать, да и на покой. Так-то, други мои, разбредемся все по своим местам, Помолимся, ан сердце-то у нас и пройдет. И все, какие у нас дурные мысли были, все Сном Бог прогонит. А завтра ранехонько встанем да об покойнике Помолимся, обеденку отстоим, панихидку отслушаем, А потом как воротимся домой и побеседуем, И всякий отдохнувший свое дело по порядку как Следует расскажет. Ты, Петенька, про Петербург, А ты, Порфирий, про деревенское свое житье. А теперь поужинаем и с Богом на боковую". Это увещание оказывает свое действие не потому, Чтобы оно заключало что-нибудь действительно Убедительное, а потому что Иудушка и сам видит, Что он зарапортовался, что лучше как-нибудь миром Покончить день