Семейные итоги, Чт. 13

Петенька встал рано после почти совсем бессонной Ночи. Все та же раздвоенная мысль преследовала его, Мысль, начинавшаяся надеждой: "Может быть, Даст?" И неизменно кончавшаяся вопросом: "И зачем я сюда приехал?" Может быть, он не понимал своего отца, но, Во всяком случае, он не знал за ним ни Одного чувства, ни одной слабой струны, За которую предстояла бы возможность ухватиться и, Эксплуатируя которую, можно было бы чего-нибудь Достигнуть. Он чувствовал только одно, что в присутствии отца он Находится лицом к лицу с чем-то неизъяснимым, Неуловимым. Назначение, с какого конца подойти, Чего начать речь, порождало ежели не страх, То, во всяком случае, беспокойство. И так шло с самого детства. Всегда, с тех пор как он начал себя помнить, Дело было поставлено так, что лучше, казалось, Совсем отказаться от какого-нибудь предположения, Нежели поставить его в зависимость от решения отца. Так было и теперь. С чего он начнет? Как начнет? Что скажет? Ах, зачем только он приехал? Им овладела тоска. Тем не менее он понял, что впереди оставалось только Несколько часов и что, следовательно, надо же Что-нибудь делать. Набравшись напускной решимости, Застегнувшись рутугой, пошептавшись что-то на ходу, Он довольно твердым шагом направился к отцовскому Кабинету. Иеудушка стоял на молитве. Он был набожен и каждый день охотно посвящал молитве Несколько часов. Но он молился не потому, что любил Бога и Надеялся посредством молитвы войти в общение с ним, А потому что боялся черта и надеялся, Что Бог избавит его от лукавого. Он знал множество молитв и в особенности отлично Изучил технику молитвенного стояния. То есть знал, когда нужно шевелить губами и Закатывать глаза, когда следует складывать руки Ладонями внутрь и когда держать их воздетыми, Когда надлежит умиляться и когда стоять чинно, Творя умеренные крестные знамения. И глаза, и нос его краснели и увлажнялись в Определенные минуты, на которые указывала ему Молитвенная практика. Но молитва не обновляла его, Не просветляла его чувства, не вносила никакого луча В его тусклое существование. Он мог молиться и проделывать все нужные Телодвижения и в то же время смотреть в окно И замечать, не идет ли кто без спросу в Погреб и так далее. Это была совершенно особенная, Частная формула жизни, которая могла существовать и Удовлетворять себя совсем независимо от общей Жизненной формулы. Когда Петенька вошел в кабинет, Порфирий Владимирович стоял на коленях с воздетыми Руками. Он не переменил своего положения, Только подрыгал одной рукой в воздухе в знак того, Что еще не время. Петенька расположился в столовой, Где уже был накрыт чайный прибор, и стал ждать. Эти полчаса показались ему вечностью, Тем более что он был уверен, что отец заставляет Его ждать нарочно. Напускная твердость, которой он вооружился, Мало-помалу стала уступать место чувству досады. Сначала он сидел смирно, потом принялся ходить взад И вперед по комнате и, наконец, стал что-то Насвистывать, вследствие чего дверь кабинета Приотворилась, и оттуда послышался раздраженный Голос Иеудушки: "Кто хочет свистать, Тот может для этого на конюшню идти". Немного погодя Порфирий Владимирович вышел, Одетый весь в черном, в чистом белье, Словно приготовленный к чему-то торжественному. Лицо у него было светлое, умиленное, Дышащее смирением и радостью, как будто он сейчас Только сподобился. Он подошел к сыну, перекрестил и поцеловал его. "Здравствуй, друг", сказал он. "Здравствуйте". "Каково почивал? Постельку хорошо ли постлали? Клопиков, блошек не чувствовал ли?" "Благодарю вас, спал". "Ну, спал, так и слава богу. У родителей только и можно сладенько поспать. Это уж я по себе знаю. Как ни хорошо, бывало, устроишься в Петербурге, А никогда так сладко не уснешь, как в Головлеве. Точно вот в колыбельке тебя покачивает. Так как же мы с тобой? Попьем чайку, что ли, сначала? Или ты сейчас что-нибудь сказать хочешь?" "Нет, лучше теперь поговорим. Мне через шесть часов уехать надо. Так, может быть, и обдумать кое-что время Понадобится". "Ну ладно, только я, Брат, говорю прямо. Никогда я не обдумываю, У меня всегда ответ готов. Коли ты правильного чего просишь, Изволь, никогда я ни в чем правильном не откажу. Хоть и трудненько иногда, и не по силам, а Ежели правильно, не могу отказать. Натура такая. Ну а ежели просишь неправильно, Не прогневайся, хоть и жалко тебя, А откажу. У меня, брат, вывертов нет, я весь тут на Ладони. Ну пойдем, пойдем в кабинет. Ты поговоришь, а я послушаю. Послушаем, послушаем, что такое". Когда оба вошли в кабинет, Порфирий Владимирович Оставил дверь слегка приотворенную, затем ни сам не Сел, ни сына не посадил, а начал ходить взад И вперед по комнате, словно он инстинктивно Чувствовал, что дело будет щекотливое и что Объясняться в таких предметах на ходу гораздо Свободнее. И выражение лица скрыть удобнее, И прекратить объяснение, ежели оно примет слишком Неприятный оборот, легче. А с помощью приотворенной двери и на свидетелей Можно сослаться, потому что маменька с Евпраксеюшкой, наверное, не замедлят явиться к чаю в Столовую.