Семейные итоги, Чт. 16

Как ни вышколил себя Порфирий Владимирович, Но близится минута, когда и он не в состоянии Будет сдерживаться. "Ты бы лучше за добра ума уехал", Наконец высказывается он. "Да". "И то, уеду". "Чего ждать-то? Я вижу, что ты на ссору лезешь, а я Ни с кем ссориться не хочу. Живем мы здесь тихо да смирно, без ссор да Без свар. Вот бабушка, старушка здесь сидит. Хоть бы ее ты посовестился. Ну зачем ты к нам приехал?" "Я вам говорил зачем". "А коли затем только, так напрасно трудился. Уезжай, брат. Эй, кто там? Пелетика для молодого барина кибитку закладывать, Да цыпленочка жареного, да икорки, да еще там Чего-нибудь, яичек, что ли. В бумажку заверните. На станции, брат, и закусишь, покуда лошадей Подкормят. С Богом". "Нет, Я еще не поеду. Я еще в церковь пойду, попрошу панихиду по убиенном Рабе Божьем Владимире отслужить". "По самоубийце, то есть?" "Нет, по убиенном". Отец и сын смотрят друг на друга во все Глаза. Так и кажется, что оба сейчас вскочат. Но Иудушка делает над собой нечеловеческое усилие и Оборачивается со стулом лицом к столу. "Удивительно, говорит он надворным голосом. Удивительно". "Да, по убиенном", грубо настаивает Петенька. "Кто же его убил?" Любопытствует Иудушка, по-видимому, все-таки Надеясь, что сын опомнится. Но Петенька, нимало не смущаясь, выпаливает, Как из пушки: "Вы". "Я?" Порфирий Владимирович не может прийти в себя от Изумления. Он торопливо поднимается со стула, Обращается лицом к образу начинает молиться. "Вы, вы, вы", повторяет Петенька. "Ну вот, ну вот слава богу! Вот теперь полегче стало, как помолился, Говорит Иудушка, вновь присаживаясь к столу. Но постой, погоди. Хоть мне, как отцу, можно было бы и не Входить с тобой в объяснения, ну уж пусть будет Так. Стало быть, по-твоему, я убил Володеньку?" "Да, вы". "А по-моему, это не так. По-моему, он сам себя застрелил. Я в то время был здесь, в Головлеве, а Он в Петербурге. При чем же я тут мог Быть? Как мог я его за семьсот верст убить?" "Уж будто вы не понимаете". "Не понимаю. Видит Бог, не понимаю". "А кто Володю без копейки оставил? Кто ему жалованье прекратил? Кто?" "Тя, тя, тя, тя. Так зачем он женился против Желания отца, а?" "Да ведь вы же позволили". "Кто? Я? Христос с тобой. Никогда я не позволял. Никогда". "Ну да, то есть вы и тут по своему Обыкновению поступили. У вас ведь каждое слово десять значений имеет. Поди угадывай". "Никогда я не позволял. Он мне в то время написал: хочу, папа, жениться На Лидочке. Понимаешь, хочу, а не прошу позволения. Ну и я ему ответил: коли хочешь жениться, Так женись, я препятствовать не могу. Только всего и было". "Только всего и было, поддразнивает Петенька. А разве это не позволение?" "То-то что нет. Я что сказал? Я сказал: не могу препятствовать, только и всего. А позволяю или не позволяю это другой вопрос. Он у меня позволения и не просил. Он прямо написал: хочу, папа, жениться на Лидочке. Ну, я насчет позволения умолчал. Хочешь жениться? Ну и Христос с тобой. Женись, мой друг, хоть на Лидочке, хоть на Разлидочке, я препятствовать не могу". "А только без куска хлеба оставить можете. Так вы бы так и писали: не нравится, Дескать, мне твое намерение, потому хоть я тебе не Препятствую, но все-таки предупреждаю, Чтоб ты больше не рассчитывал на денежную помощь от Меня. По крайней мере, тогда было бы ясно". "Нет, этого я никогда не позволю себе сделать, Чтобы я стал употреблять в дело угрозы Совершеннолетнему сыну. Никогда. У меня такое правило, что я никому не препятствую. Захотел жениться женись. Ну а насчет последствий не погневайся. Сам должен был предусматривать. На то и ум тебе от Бога дан. А я, брат, в чужие дела не вмешиваюсь. И не только сам не вмешиваюсь, да не прошу, Чтобы другие в мои дела вмешивались. Да, не прошу, не прошу, не прошу и даже Запрещаю. Слышишь ли, дурной, непочтительный сын? Запрещаю". "Запрещайте, пожалуй, всем ртов не замажете". "И хоть бы он раскаялся, хоть бы он понял, Что отца обидел. Ну, сделал пошлость. Ну и раскайся, попроси прощения. Простите, мол, душенька, папенька, что вас огорчил. А то натко". "Да ведь он писал вам. Он объяснял, что ему жить нечем, Что дольше ему терпеть нет сил". "С отцом не объясняются-с. У отца прощения просят, вот и все". "И это было. Он так был измучен, Что и прощения просил. Все было, все". "А хоть бы и так. Опять-таки он не прав. Попросил раз прощения. Видит, что папа не прощает, и в другой раз Попроси". "Ах, вы..." Сказавши это, Петенька вдруг перестает качаться на Стуле, оборачивается к столу и облокачивается на Него обеими руками. "Вот и я, чуть слышно произносит Он. Лицо его постепенно искажается. Вот и я, повторяет он, разражаясь истерическими Рыданиями. "А кто ж винова--". Но Иудушке не удалось покончить свое поучение, Ибо в эту самую минуту случилось нечто совершенно Неожиданное. Во время описанной сейчас перестрелки Об Арине Петровне словно позабыли. Но она отнюдь не оставалась равнодушной зрительницей Этой семейной сцены. Напротив того, с первого же взгляда можно было Заподозрить, что в ней происходит что-то не совсем Обыкновенное что, может быть, настала минута, Когда перед умственным ее оком предстали во всей Полноте и наготе итоги ее собственной жизни. Лицо ее оживилось, глаза расширились и блестели, Губы шевелились, как будто хотели сказать какое-то Слово и не могли. И вдруг в ту самую Минуту, когда Петенька огласил столовую рыданиями, Она грузно поднялась со своего кресла, Протянула вперед руку, и из груди ее вырвался вопль: "Проклинаю".