Племяннушка, Чт. 1

Племяннушка. Иудушка так-таки и не дал Петеньке денег, Хотя, как добрый отец, приказал в минуту отъезда Положить ему в повозку и курочки, И терятинки, и пирожок. Затем он, несмотря на стужу и ветер, Самолично вышел на крыльцо проводить сына. Справился, ловко ли ему сидеть, хорошо ли он закутал Себе ноги и, возвратившийся в дом, долго крестил Окно в столовой, посылая заочное напутствие повозке, Увозившей Петеньку. Словом, весь обряд выполнил как следует, По-родственному. "Ах, Петенька, Петенька, говорил он, Дурной ты сын, нехороший. Ведь вот что набедокурил. А-ха-ха! И чтобы, кажется, жить потихоньку да полегоньку, Смирненько да ладненько, с папкой да с Бабушкой-старушкой. Так нет, футы-нуты. У нас свой царь в голове есть, своим умом Проживем. Вот и ум твой. Ах, горе какое вышло!" Но ни один мускул при этом не дрогнул на Его деревянном лице, ни одна нота в его голосе Не прозвучала чем-нибудь похожим на призыв блудному Сыну. Да, впрочем, никто и не слыхал его слов, Потому что в комнате находилась одна Арина Петровна, Которая под влиянием только что испытанного Потрясения как-то разом потеряла всякую жизненную Энергию и сидела за самоваром, Раскрыв рот, ничего не слыша и без всякой мысли Глядя вперед. Затем жизнь потекла по-прежнему, Исполненная праздной суеты и бесконечного Пустословия. Вопреки ожиданиям Петеньки, Порфирий Владимирович Вынес материнское проклятие довольно спокойно и ни На волос не отступил от тех решений, которые, Так сказать, всегда готовые сидели в его голове. Правда, он слегка побледнел и бросился к матери с Криком: "Маменька, душенька, Христос с вами, Успокойтесь, голубушка, Бог милостив, Все устроится". Но слова эти были скорее выражением тревоги за мать, Нежели за себя. Выходка Арины Петровны была так внезапна, Что Иудушка не догадался даже притвориться Испуганным. Еще накануне маменька была к нему Милостива, шутила, играла с Евпраксеюшкой в дурачки. Очевидно, стало быть, что ей только что-нибудь на Минуту помастилось, а преднамеренного, Настоящего не было ничего. Действительно, он очень боялся маменькиного Проклятия, но представлял его себе совершенно иначе. В праздном его уме на этот случай целая обстановка Сложилась: образа, зажженные свечи, Маменька стоит среди комнаты страшная, С почерневшим лицом и проклинает. Потом гром, свечи потухли, завеса разодралась, Тьма покрыла землю, а вверху среди туч виднеется Разгневанный лик Иеговы, освещенный молниями. Но так как ничего подобного не случилось, То значит, что маменька просто сблажила. Показалось ей что-нибудь и больше ничего. Да и не с чего было ей настоящим образом Проклинать, потому что в последнее время у них не Было даже предлогов для столкновения. С тех пор как он заявил сомнение насчет Принадлежности маменьке тарантаса, Иудушка соглашался внутренне, что тогда он был Виноват и заслуживал проклятия. Воды утекло много. Арина Петровна смирилась, а Порфирий Владимирович Только и думал о том, как бы успокоить доброго Друга маменьку. "Плоха старушка. Ах, как плоха! Временем даже забываться уж начала, Утешал он себя. Сядет голубушка в дураки играть. Смотришь, а она надремлет". Справедливости требует сказать, что ветхость Арины Петровны даже тревожила его. Он еще не приготовился к утрате, Ничего не обдумал, не успел сделать надлежащей Выкладки. Сколько было у маменьки капитала при отъезде из Дубровина? Сколько капитал этот мог приносить в год Доходу? Сколько она могла из этого дохода тратить и Сколько присовокупить? Словом сказать, не проделал еще целой массы Пустяков, без которых он всегда чувствовал себя Застигнутым врасплох. "Старушка хрипонька, мечталось ему иногда. Не проживет она всего. Где прожить? В то время, как она нас отделяла, Хороший у нее капитал был. Разве сироткам чего не передала ли? Да нет, и сироткам немного даст. Есть у старушки деньги, есть". Но мечтания эти покуда еще не представляли ничего Серьезного и улетучивались, не задерживаясь в его Мозгу. Масса обыденных пустяков и без того была Слишком громадна, чтобы увеличивать ее еще новыми, В которых покамест не настояла насущная потребность. Порфирий Владимирович все откладывал да откладывал и Только после внезапной сиены проклятия спохватился, Что пора начинать. Катастрофа наступила, впрочем, скорее, Нежели он предполагал. На другой день после отъезда Петеньки Арина Петровна Уехала в Погорелку и уже не возвращалась в Головлево. С месяц она провела в совершенном Уединении, не выходя из комнаты и редко-редко Позволяя себе промолвить слово даже с прислугою. Вставши утром, она по привычке садилась к Письменному столу, по привычке же начинала Раскладывать карты, но никогда почти не заканчивала И словно застывала на месте с вперенными в окно Глазами. Что она думала и даже думала ли о чем-нибудь? Этого не разгадал бы самый проницательный знаток Сокровеннейших тайн человеческого сердца Казалось, Она хотела что-то вспомнить, хоть, например, То, каким образом она очутилась здесь, В этих стенах, и не могла. Встревоженная ее молчанием, Офимьюшка заглядывала в Комнату, поправляла в кресле подушки, Которыми она была обложена, пробовала заговорить о Чем-нибудь, но получала только односложные и Нетерпеливые ответы. Раза с два в течение этого Времени приезжал в Погорелку Порфирий Владимирович, Звал маменьку в Головлево, пытался распалить ее Воображение представлением об рыжечках, Карасиках и прочих головлевских соблазнах, Но она только загадочно улыбалась на его Предложения. Одним утром она по обыкновению собралась встать с Постели и не могла. Она не ощущала никакой особенной боли, Ни на что не жаловалась, а просто не могла Встать. Ее даже не встревожило это обстоятельство, Как будто оно было в порядке вещей. Вчера сидела еще у стола, была в силах бродить. Нынче лежит в постели, не мо-жет-ся. Ей даже покойнее чувствовалось. Но Офимьюшка всполошилась и потихоньку от барыни Послала гонца к Порфирию Владимировичу. Иудушка приехал рано утром на другой день. Арине Петровне было уж значительно хуже. Обстоятельно расспросил он прислугу, что маменька Кушала, не позволила ли себе чего лишненького, Но получил ответ, что Арина Петровна уже с месяц Почти ничего не ест, а со вчерашнего дня и Вовсе отказалась от пищи. Потужил Иудушка, помахал руками, Как добрый сын, прежде чем войти к матери, Погрелся в девичьей печке, чтоб не охватило больную Холодным воздухом. И, кстати, у него насчет покойников какой-то Дьявольский нюх был. Тут же начал распоряжаться. Расспросил насчет попа, дома ли он, Чтоб в случае надобности можно было сейчас же за Ним послать. Справился, где стоит маменькин ящик с Бумагами, заперт ли он. И успокоившись насчет существенного, Призвал кухарку и велел приготовить обед для себя. "Мне немного надо, говорил он. Курочка есть? Ну, супцу из курочки сварите. Может быть, солонинка есть? Солонинки кусочек приготовьте, жарковца Какого-нибудь. Вот я и сыт". Арина Петровна лежала, распростершись навзничь на Постели, с раскрытым ртом и тяжело дыша. Глаза ее смотрели широко. Одна рука выбилась из-под заячьего одеяла и застыла В воздухе. Очевидно, она прислушивалась к шороху, Который произвел приезд сына, а может быть, До нее долетали и самые приказания, Даваемые Иудушкой. Благодаря опущенным шторам в комнате царствовали Сумерки. Светильники догорали на дне лампадок, И слышно было, как они трещали от прикосновения с Водою. Воздух был тяжел и смраден. Духота от жарко натопленных печей, От чада, распространяемого лампадками, И от миазмов стояла невыносимая. Порфирий Владимирович в валяных сапогах, Словно змей, проскользнул к постели матери. Длинная, сухощавая его фигура загадочно колебалась, Охваченная сумерками. Арина Петровна следила за ним не то испуганными, Не то удивленными глазами и жалась под одеяло. "Это я, маменька, сказал он. Что это, как вы развинтились сегодня? Ах-ха-хах! То-то мне нынче не спалось. Всю ночь вот так и подталкивало. Дай, думаю, проведаю, как это погореловские друзья Поживают. Утром сегодня встал, сейчас этакий Биточку, парочку лошадушек, и вот он он". Порфирий Владимирович любезно хихикнул, Но Арина Петровна не отвечала и все больше больше Жалась под одеялом. "Ну, Бог милостив, маменька, продолжал Иудушка. Главное, в обиду себе не давайте. Плюньте на хворость, встаньте с постельки да Пройдитесь молодцем по комнате. Вот так". Порфирий Владимирович встал со стула и Показал, как молодцы прохаживаются по комнате. "Да постойте, дайте-ка я шторку подниму да посмотрю На вас. Эээ, да вы молодец, молодцом, голубушка! Стоит только подбодриться да Богу помолиться, Да прифрантиться хоть сейчас на бал. Дайте-ка, вот я вам святой водицы Богоявленской Привез, откушите-ка". Порфирий Владимирович вынул из кармана пузырек, Отыскал на столе рюмку, налил и поднес больной. Арина Петровна сделала было движение, чтобы поднять Голову, но не могла. "Сирот бы", простонала она. "Ну, вот уж и сиротки понадобились.