Племяннушка, Чт. 2

Ах, маменька, маменька, как это вы вдруг? Натка. Капельку прихворнули и уж духом упали. Все будет. И к сироткам мы эстафету пошлем, И Петьку из Питера выпишем, все чередом сделаем. Не к спеху, ведь мы с вами еще поживем, Да еще как поживем-то! Вот лето настанет, в лес по грибы вместе пойдем, По малину, по ягоду, по черную смородину. А не то так в Дубровины к Расиле ведь Поедем. Запряжем старика Савраску в длинной дороге Потихоньку да полегоньку, трюх, трюх, Сядем и поедем. "Сироты бы", повторила Арина Петровна тоскливо. Приедут и сиротки, дайте срок. Всех скличем. Все приедем, приедем да кругом вас и Обсядем. Вы будете наседка, мы цыплятки. Цып, цып, цып, цып. Все будет, коли вы будете, Паинька. А вот за это вы уж не паинька, Что хворать вздумали. Ведь вот вы что, проказница, затеяли. Ах, ах, Чем бы другим пример подавать, А вы вот как. Нехорошо, голубушка, ах, нехорошо. Но как ни старался Порфирий Владимирович и Шуточками, и прибауточками подбодрить милого друга Маменьку, силы ее падали с каждым часом. Послали в город нарочного за лакеем. И так как больная продолжала тосковать и звать Сироток, то Иудушка собственноручно написал Анинке Любеньке письмо, в котором сравнивал их поведение со Своим. Себя называл христианином, А их неблагодарными. Ночью лекарь приехал, но было уже поздно. Арину Петровну, как говорится, в один день сварило. Часу в четвертом ночи началась агония, А в шесть часов утра Порфирий Владимирович стоял на Коленях у постели матери и вопил: "Маменька, друг мой, благословите". Но Арина Петровна не слыхала. Открытые глаза ее тускло смотрели в пространство, Словно она старалась что-то понять и не понимала. Иудушка тоже не понимал. Он не понимал, что открывавшаяся перед его глазами Могила уносила последнюю связь его с живым миром, Последнее живое существо, с которым он мог делить Прах, наполнявший его, и что отныне этот прах, Не находя истока, будет накопляться в нем до тех Пор, пока окончательно не задушит его. С обычной суетливостью окунулся он в бездну мелочей, Сопровождающих похоронный обряд. Служил панихиды, заказывал сорокоусты, Толковал с попом, шаркал ногами, Переходя из комнаты в комнату, заглядывал в Столовую, где лежала покойница, крестился, Воздевал глаза к небу, вставал по ночам, Неслышно подходил к двери, вслушивался в монотонное Чтение псаломщика и прочее. Причем был приятно удивлен, что даже особенных Издержек для него по этому случаю не предстояло, Потому что Арина Петровна еще при жизни отложила Сумму на похороны, расписав очень подробно, Сколько и куда следует употребить. Схоронивши мать, Порфирий Владимирович немедленно Занялся приведением в известность ее дел. Разбирая бумаги, он нашел до десяти разных Завещаний. В одном из них она называла его Непочтительным, но все они были писаны еще в то Время, когда Арина Петровна была властною барыней и Лежали неоформленными в виде проектов. Поэтому Иудушка остался очень доволен, что ему не Привелось даже покривить душой, объявляя себя Единственным законным наследником оставшегося после Матери имущества. Имущество это состояло из капитала в пятнадцать Тысяч рублей и из скудной движимости, В числе которой был и знаменитый тарантас, Едва не послуживший яблоком раздора между матерью и Сыном. Арина Петровна тщательно отделяла свои Расчеты от опекунских, так что сразу можно было Видеть, что принадлежит ей и что сироткам. Иудушка немедленно заявил себя, Где следует, наследником, опечатал бумаги, Относящиеся до опеки, раздал прислуге скудный Гардероб матери, тарантас и двух коров, Которые по описи Арины Петровны значились под Рубрикой "Мои", отправил в Головлево и затем, Отслуживши последнюю панихиду, отправился восвояси. "Ждите владелец, говорил он людям, Собравшимся в сенях, чтоб проводить его. Приедут милости просим, не приедут как хотят. Я со своей стороны все сделал: Счеты по опеке привел в порядок, ничего не скрыл, Не утаил, все у всех на глазах делал. Капитал, который после маменьки остался, принадлежит Мне по закону. Тарантас и две коровы, которые я в Головлево Отправил, тоже мои по закону. Может быть, даже кое-что из моего здесь осталось. Ну да Бог с ним, сироткам и Бог велел Подавать. Жаль, маменьку, добрая была старушка, Печная. Вот об вас бы, прислуге, позаботилась, гардероб свой Вам оставила. Ах, маменька, маменька! Нехорошо вы это, голубушка, сделали, что нас Сиротами покинули. Ну да уж если так Богу угодно, то и Мы святой его воле покоряться должны. Только бы вашей душе было хорошо. А об нас, что уж об нас думать?" За первой могилой скоро последовала и другая. К истории сына Порфирий Владимирович отнесся Довольно загадочно. Газет он не получал, ни с кем в переписке Не состоял, и потому сведений о процессе, В котором фигурировал Петенька, ниоткуда иметь не Мог. Да вряд ли он и желал что-нибудь знать Об этом предмете. Вообще это был человек, Который пуще всего сторонился от всяких тревог, Который по уши погряз в тину мелочей самого Паскудного самосохранения которого существование Вследствие этого нигде и ни на чем не оставило После себя следов. Таких людей довольно на свете, И все они живут особняком, не умея и не Желая к чему-нибудь приютиться, Не зная, что ожидает их в следующую минуту и Лопаясь под конец, как лопаются дождевые пузыри. Нет у них дружеских связей, потому что для дружества Необходимо существование общих интересов. Нет и деловых связей, потому что даже в мертвом Деле бюрократизма они выказывают какую-то уж Совершенно нестерпимую мертвенность. Тридцать лет сряду Порфирий Владимирович толкался и Мелькал в департаменте, потом в одно прекрасное утро Исчез, и никто не заметил этого. Поэтому он узнал об участи, постигшей сына, Последним, когда весть об этом распространилась уже Между дворовыми. Но и тот притворился, что ничего не знает. Так что когда Евпраксеюшка заикнулась однажды Упомянуть об Петеньке, то Иудушка замахал на нее Руками и сказал: "Нет, нет, нет! И не знаю, и не слыхалось, слышать не хочу. Не хочу я его грязных дел знать". Но наконец узнать все-таки привелось. Пришло от Петеньки письмо, в котором он уведомлял о Своем предстоящем отъезде в одну из дальних губерний И спрашивал, будет ли папенька высылать ему Содержание в новом его положении. Весь день после этого Порфирий Владимирович Находился в видимом недоумении, сновал из комнату в Комнату, заглядывал в образную, Крестился и охал. К вечеру, однако ж, собрался с духом и написал: "Преступный сын Петр, как верный подданный, Обязанный чтить законы, я не должен был бы даже Отвечать на твое письмо. Но как отец, причастный к человеческим слабостям, Не могу из чувства сострадания отказать в благом Совете детищу, ввергнувшему себя по собственной вине В пучину зол. Итак, вот вкратце мое мнение по сему предмету. Наказание, коему ты подвергся, Тяжко, но вполне тобою заслуженно. Такова первая и самая главная мысль, которая отныне Всегда должна тебе в твоей новой жизни Сопутствовать. А все остальные прихоти и даже воспоминания об оных Ты должен оставить, ибо в твоем положении все сие Может только раздражать и побуждать к ропоту. Ты уже вкусил от горьких плодов высокоумия. Попробуй же вкусить от плодов смирения, Тем более что ничего другого для тебя в будущем Не предстоит. Не ропщи на наказание, ибо начальство даже не Наказывает тебя, но преподает лишь средства к Исправлению. Благодарить за сие и стараться Загладить содеянное вот об чем тебе непрестанно Думать надлежит, а не о роскошном препровождении Времени, коего, впрочем, я и сам, Никогда не быв под судом, не имею. Последуй же сему совету благоразумия и возродись для Новой жизни, возродись совершенно, Довольствуясь тем, что начальство по милости своей Сочтет нужным тебе назначить. А я со своей стороны буду неустанно молить Подателя Всех благ о ниспослании тебе твердости и смирения, И даже в сей самый день, как пишу сии Строки, был в церкви и воссылал о сем горячие Мольбы. Затем благословляю тебя на новый путь и Остаюсь негодующий, но все еще любящий отец твой Порфирий Головлев". Неизвестно, дошло ли до Петеньки это письмо, Но не дальше как через месяц после его отсылки Порфирий Владимирович получил официальное Уведомление, что сын его, не доехавши до места Ссылки, слег в одном из попутных городков в больницу И умер. Иудушка очутился один, но сгоряча все-таки еще не Понял, что с этой новой утратой он уже окончательно Пущен в пространство лицом к лицу с одним своим Пустословием. Это случилось вскоре после смерти Арины Петровны, Когда он был весь поглощен в счеты и выкладки. Он перечитывал бумаги покойной, усчитывал всякий Грош, отыскивал связь этого гроша с опекунскими Грошами, не желая, как он говорил, Ни себе присвоить чужого, ни своего упустить. Среди этой сутолоки ему даже не представлялся Вопрос, для чего он все это делает и кто Воспользуется плодами его суеты. С утра до вечера корпел он за письменным столом, Критикуя распоряжения покойной даже фантазируя, Так что за хлопотами мало-помалу запустил и счеты, И по собственному хозяйству, И все в доме стихло. Прислуга, и прежде предпочитавшая ютиться в людских, Почти совсем обросила дом, а являясь в господские Комнаты, ходила на цыпочках и говорила шепотом. Чувствовалось что-то выморочное и в этом доме, И в этом человеке, что-то такое, что наводит Невольный и суеверный страх. Сумеркам, которые без того окутывали Иудушку, Предстояло сгущаться с каждым днем все больше и Больше.