Племяннушка, Чт. 4

Что ж, как родственник. И за то спасибо, что хоть родственные чувства не Потерял. Да, писал. Уж после суда, когда решение вышло. Писал, что он три тысячи проиграл, И вы ему не дали. Ведь вы, дядя, богатый. В чужом кармане, мой друг, легко деньги считать. Иногда нам кажется, что у человека золотые горы, А поглядеть да посмотреть, так у него на маслице Да на свечечку, и то не его, богова. Ну, мы, стало быть, богаче вас. И от себя сложились, и кавалеров наших заставили Подписаться. Шестьсот рублей собрали и послали ему. Какие же это кавалеры? Ах, дядя, да ведь мы актрисы. Вы сами же сейчас предлагали мне очиститься. Не люблю я, когда ты так говоришь. Что ж делать? Любить или не любить, А что сделано, того не переделаешь. Ведь, по-вашему, и тут Бог. Не кощунствуй, по крайней мере. Все можешь говорить, а кощунствовать не позволяю. Куда же вы деньги послали? Не помню. В городок какой-то. Он сам назначил. Не знаю. Кабы были деньги, я должен бы после Смерти их получить. Не истратил же он все разом. Не знаю ничего, я не получил. Смотрителишки да конвойные чей воспользовались. Да ведь мы и не требуем. Это так, к слову сказалось. А все-таки, дядя, страшно. Как это так? Из-за трех тысяч человек пропал. То-то что не из-за трех тысяч. Это нам-то кажется, что из-за трех тысяч. Вот мы и твердим: три тысячи, три тысячи. А Бог... Иудушка совсем уж было расходился, Хотел объяснить во всей подробности, Как Бог, провидение невидимыми путями и все такое, Но Аненька бесцеремонно зевнула и сказала: "Ах, дядя, скука какая у вас!" На этот раз Порфирий Владимирович серьезно обиделся И замолчал. Долго ходили они рядом взад и вперед По столовой. Аненька зевала. Порфирий Владимирович в каждом углу крестился. Наконец доложили, что поданы лошади, Началась обычная комедия родственных проводов. Головлев надел шубу, вышел на крыльцо, Расцеловался с Аненькой, кричал на людей: "Ноги-то, ноги теплее закутывайте" или "Кутейки-то, Кутейки-то взяли ли? Ах, не забыть бы..." И крестил при этом воздух. Съездила Аненька на могилку к бабушке, Попросила вопленского батюшку панихидску отслужить, И когда дьячки уныло затянули вечную память, То поплакала. Картина, среди которой совершалась церемония, Была печальная. Церковь, при которой схоронили Арину Петровну, принадлежала к числу бедных. Штукатурка местами обвалилась и обнажила большими Заплатками кирпичный остов. Колокол звонил слабо и глухо. Риза на священнике обветшала. Глубокий снег покрывал кладбище, так что нужно было Разгребать дорогу лопатами, чтобы дойти до могилы. Памятника еще не существовало. Стоял простой белый крест, на котором даже надписи Никакой не значилось. Погост стоял уединенно, в стороне от всякого Селения. Неподалеку от церкви ютились почерневшие Избы священника и причетников, а кругом во все Стороны стлалась сиротливая снежная равнина, На поверхности которой по местам торчал какой-то Хворост. Крепкий мартовский ветер носился над кладбищем, Беспрестанно захлестывал ризу на священнике и относя В сторону пение причетников. "И кто бы, сударыня, подумал, что под сим скромным Крестом при бедной нашей церкви нашла себе Успокоение богатейшая некогда помещица здешнего Уезда", Сказал священник по окончании литии. При этих словах Аненька еще поплакала. Ей вспомнилось, где стол был яств, Там гроб стоит. И слезы так и лились. Потом она пошла к батюшке в хату, напилась чаю, Побеседовала с матушкой, опять вспомнила, И бледно смертно всех глядит, и опять много и Долго плакала. В Погорелку не было дано знать о приезде барышни, Потому там даже комнат в доме не истопили. Аненька, не снимая шубы, прошла по всем комнатам и Остановилась на минуту только в спальной бабушки и в Образной. В бабушкиной комнате стояла ее постель, На которой так и лежала неубранная груда замасленных Пуховиков и несколько подушек без наволочек. На письменном столе валялись разбросанные воскути Бумаги. Пол был не метен, и густой слой пыли Покрывал все предметы. Аненька присела в кресло, в котором сиживала Бабушка, и задумалась. Сначала явились воспоминания прошлого, Потом на смену им пришли представления настоящего. Первые проходили в виде обрывков, мимолетно и не Задерживаясь. Вторые оседали плотно. Давно ли рвалась она на волю? Давно ли Погорелка казалась ей постылою? И вот теперь вдруг ее сердце переполнило какое-то Болезненное желание пожить в этом постылом месте. Тихо здесь, неуютно, неприглядно, Но тихо, так тихо, что словно все кругом умерло. Воздуху много и простору. Вон оно поле! Так бы и побежала без цели, без оглядки, Только чтоб дышалось сильнее, чтоб грудь саднило. А там, в этой полукочевой среде, Из которой она только что вырвалась и куда опять Должна возвратиться, что ее ждет? И что она оттуда вынесла? Воспоминания о пропитанных вонью гостиницах, Об вечном гвалте, несущемся из общей столовой и из Бильярдной, о нечесаных и немытых половых, О репетициях среди царствующих на сцене сумерек, Среди полотняных раскрашенных кулис, До которых дотронуться гнусно, На сквозном ветру, на сырости. Вот и только. А потом офицеры, Адвокаты, цинические речи, пустые бутылки, Скатерти, залитые вином, облако дыма и гвалт, Гвалт, гвалт. И что они говорили ей? С каким цинизмом к ней прикасались? Особливо тот, усатый, с охрипшим от перепоя голосом, С воспаленными глазами, с вечным запахом конюшни. Ах, что он говорил! Аненька при этом воспоминании даже вздрогнула и Зажмурила глаза. Потом, однако ж, очнулась, вздохнула и перешла в Образную. В киоте стояло уже немного образов, Только те, которые несомненно принадлежали ее Матери, а остальные, бабушкины, были вынуты и Увезены Иудушкой в качестве наследников Головлева. Образовавшиеся вследствие этого пустые места Смотрели, словно выколотые глаза. И лампад не было. Все взял Иудушка. Только один желтого воска огарок сиротливо ютился, Забытый в крохотном жестяном подсвечнике. "Они и киоту хотели было взять. Все доискивались, точно ли она барышнина, Приданое было", донесла Офимьюшка. "Что ж, и пусть бы брал. А что, Офимьюшка, бабушка долго перед смертью Мучилась?" "Не то чтобы очень. Всего с небольшим сутки лежали. Так, словно сами собой извелись. Ни больны настоящим манером не были, ничто. Ничего по чести не говорили. Только про вас, сестрицы, раза в два помянули». «А образа-то, стало быть, Порфирий Владимирович Увез?» «Он увез. Собственные, говорит, маменькины образа. И тарантас к себе увез, и двух коров. Все, стало быть, из барыниных бумаг усмотрел, Что не ваши были, а бабенькины. Лошадь тоже одну оттягать хотел, Да Федулыч не отдал. Наша, говорит, эта лошадь, старинная погореловская. Ну, оставил, побоялся». Проходила Аненька и по двору, заглянула в службы, На гумно, на скотный двор. Там среди навозной топи стоял оборотный капитал, Штук двадцать тощих коров да три лошади. Велела принести хлеба, сказав при этом: «Я заплачу». И каждой корове дала по кусочку. Потом скотница попросила барышню в избу, Где был поставлен на столе горшок с молоком, А в углу у печки за низенькой перегородкой из Досок ютился новорожденный теленок. Аненька поела молочка, побежала к теленочку, Сгоряча поцеловала его в морду, но сейчас же Брезгливо вытерла губы, говоря, что морда у теленка Противная, вся в каких-то слюнях. Наконец вынула из портмоне три желтенькие бумажки, Раздала старым слугам и стала сбираться. «Что ж вы будете делать?» Спросила она, усаживаясь в кибитку старика Федулыча, Который в качестве старосты следовал за барышней со Скрещенными на груди руками. «А что нам делать? Жить будем», просто ответил Федулыч. Аненьке опять взгрустнулось. Ей показалось, что слова Федулыча звучат иронией. Она постояла, постояла на месте, вздохнула и Сказала: «Ну, прощайте». «А мы было думали, что вы к нам вернетесь, С нами поживете», молвил Федулыч. «Нет уж, Что, Все равно, живите». И опять слезы полились у нее из глаз, И все при этом тоже заплакали. Как-то странно это выходило. Вот и ничего, казалось ей, не жаль, Даже помянуть нечем. А она плачет. Да и они. Ничего не было сказано выходящего из ряда будничных Вопросов и ответов. А всем сделалось тяжело, Жалко. Посадили ее в кибитку, укутали и все разом глубоко Вздохнули. «Счастливо!» Раздалось за ним, когда повозка тронулась. Ехавши мимо погоста, она вновь велела остановиться и Одна, без притчата, пошла по расчищенной дороге к Могилке. Уже порядком стемнело, И в домах церковников засветились огни. Она стояла, ухватившись одной рукой за надгробный Крест, но не плакала, а только пошатывалась. Ничего особенного она не думала и какой определенной Мысли не могла формулировать, а горько ей было. Всем существом горько. И не над бабушкой, а над самой собой горько. Бессознательно пошатываясь и наклоняясь, Она простояла тут с четверть часа. И вдруг ей представилась Любенька, Которая, быть может, в эту самую минуту соловьем Разливается в каком-нибудь Кременчуге среди Развеселой компании. Ах, ах, куи жам, куи жам, куи жам, Ле ми ли ми ли та. Она чуть не упала, бегом добежала до повозки, Села и велела как можно скорее ехать в Головлево.