Племяннушка, Чт. 9

После обеда, когда Порфирий Владимирович отправился Спать, Аненька осталась один на один с Евпраксеюшкой, и ей вдруг припала охота вступить в Разговор с дяденькиной экономкой. Ей захотелось узнать, почему Евпраксеюшке не страшно В Головлеве и что дает ей силу выдерживать потоки Пустопорожних слов, которые с утра до вечера Извергали дяденькины уста. "Скучно вам, Евпраксевья, в Головлеве?" "Чего нам скучать? Мы не господа". "Все же всегда вы одни. Ни развлечений, ни удовольствий у вас, ничего". "Каких нам удовольствий надо? Скучно, так в окошко погляжу. Я и у папеньки, у Николы в Капельках жила, Немного веселости-то я видела". "Все-таки дома, я полагаю, вам было лучше. Товарки были, друг к другу в гости ходили, Играли". "Что уж!" "А с дядей? Говорит он все-таки что-то скучно и долго как-то. Всегда он так?" "Всегда. Целый день так говорят". "И вам не скучно?" "Мне что? Я ведь не слушаю". "Нельзя же совсем не слушать. Он может заметить это, обидится". "А почем он знает? Я ведь смотрю на него. Он говорит, а я смотрю, да и тем временем Про свое думаю". "А об чем же вы думаете?" "Обо всем думаю. Огурцы солить надо об огурцах Думаю. В город за чаем посылать надо об этом Думаю. Что по домашности требуется обо всем думаю". "Стало быть, вы хоть и вместе живете, а на Самом деле все-таки одни?" "Да, почесть, что одна. Иногда разве вечером вздумает в дураки играть. Ну, играем. Да и тут середь самой игры остановится, Сложит карты и начнет говорить. А я смотрю. При покойнице, при Арине Петровне Веселее было. При ней он лишнее-то говорить Побаивался. Нет-нет, да и остановит старуха. А нынче ни на что не похоже, какую волю Над собой взял". "Вот видите ли. Ведь это, Евпраксеюшка, Страшно. Страшно, когда человек говорит и не знает, Зачем он говорит, что говорит и кончит ли Когда-нибудь. Ведь страшно? Неловко ведь". Евпраксеюшка взглянула на нее, Словно ее впервые озарила какая-то удивительная Мысль. "Не вы одни, сказала она. Многие у нас их за это не любят". "Вот как?" "Да. Хоть белы окей, ни один долго лжица у нас Не может, почесть каждый месяц меняем. Приказчики тоже. И все из-за этого". "Надоедает?" "Тиранит. Пьяницу те живут, потому что пьяница не слышит. Ему хоть в трубу труби, у него все равно Голова как горшком прикрыта. Так опять беда. Они пьяниц не любят". "Ах, Евпраксеюшка, Евпраксеюшка! А он еще меня в Головлеве жить уговаривает". "А что ж, барышня, вы бы и взаправду с Нами пожили. Может быть, они бы и по совестились при вас". "Ну нет, слуга покорная, ведь у меня терпения не Достанет в глаза ему смотреть". "Что и говорить, вы господа, у вас своя воля. Однако, чья и воля, воля, а тоже и по Чужой дудочке подплясывать приходится". "Еще как часто-то!" "То-то и я думала. А я вот еще что хотела вас спросить. Хорошо в актрисах служить?" "Свой хлеб и то хорошо". "А правда ли Порфирий Владимирович, мне сказывали, Будто бы актрис чужие мужчины завсе за талию Держат?" Аненька на минуту вспыхнула. "Порфирий Владимирович не понимает, Ответила она раздражительно. От того и несет чепуху. Он даже того различить не может, что на сцене Происходит игра, а не действительность". "Ну, однако, то-то и он, Порфирий-то Владимирович. Как увидел вас, даже губы распустил. Племянушка да племянушка, как и путный, А у самого бисты же и глаза так и Бегают". "Евпраксеюшка, зачем вы глупости говорите?" "Я-то! Мне что? Поживете, сами увидите. А мне что? Откажут от места, я опять к Батюшке уйду. И то ведь скучно здесь. Правда, вы это сказали". "Чтоб я могла здесь остаться, это вы напрасно даже Предполагаете. А вот что скучно в Головлеве, это так. И чем дольше вы будете здесь жить, Тем будет скучнее". Евпраксеюшка слегка задумалась, потом зевнула и Сказала: "Я когда у батюшки жила, тощая-претощая была, А теперь ишь какая печь печью сделалась. Скука-то, стало быть, впрок идет". "Все равно долго не выдержите. Вот помяните мое слово, не выдержите". На этом разговор кончился. К счастью, Порфирий Владимирович не слышал его, Иначе он получил бы новую благодарную тему, Которая, несомненно, освежила бы бесконечную Канитель его нравоучительных разговоров. Целых два дня еще мучил Порфирий Владимирович Аненьку. Все говорил: "Вот потерпи да погоди, Потихоньку да полегоньку, благословясь да Богу Помолясь" и прочее. Совсем ее истомил. Наконец, на пятый день собрался-таки в город, Хотя и тут нашел средство истерзать племянницу. Она уж стояла в передней в шубе, а он, Словно назло, целый час проголождался, Одевался, умывался, хлопал себя по ляжкам, Крестился, ходил, сидел, отдавал приказания вроде: "Так, так-то, брат", или: "Так ты уж того смотри, Брат, как бы чего не было". Вообще поступал так, как бы оставлял Головлево не на Несколько часов, а навсегда. Замаявши всех, и людей, и лошадей, Полтора часа стоявших у подъезда, он наконец Убедился, что у него самого пересохло в горле от Пустяков и решился ехать. В городе все дело покончилось, покуда лошади ели Овес на постоялом дворе. Порфирий Владимирович представил отчет, По которому оказалось, что сиротского капитала на День смерти Арины Петровны состояло без малого Двадцать тысяч рублей в пятипроцентных бумагах. Затем просьба о снятии опеки вместе с бумагами, Свидетельствовавшими о совершеннолетии сирот, Была принята, и тут же последовало распоряжение об Упразднении опекунского управления и о сдаче имений Капиталов владелицам. В тот же день вечером Аннинька подписала все бумаги И описи, изготовленные Порфирием Владимировичем, И наконец свободно вздохнула. Остальные дни Аннинька провела в величайшей Ажитации. Ей хотелось уехать из Головлево Немедленно, сейчас же, но дядя на все ее порывания Отвечал шуточками, которые, несмотря на добродушный Тон, скрывали за собой такое дурацкое упорство, Какого никакая человеческая сила сломить не в Состоянии. "Сама сказала, что неделю проживешь. Ну и поживи, говорил он. Что тебе? Не за квартиру платить, и без платы Милости просим, и чайку попить и покушать. Все, чего тебе вздумается, все будет". "Да ведь мне, дядя, необходимо", Отпрашивалась Аннинька. "Тебе не сидится, а я лошадок не дам, Шутил Иудушка. Не дам лошадок и сиди у меня В плену. Вот неделя пройдет, ни слова не скажу. Отстоим обеденку, поедим на дорожку, Чайку попьем, побеседуем, наглядимся друг на друга и С Богом. А вот что, не съездить ли тебе Опять на могилку в Оплено? Все бы с бабушкой простилась. Может, покойница и благой бы совет тебе подала". "Пожалуй", согласилась Аннинька. "Так мы вот как сделаем. В среду раненько здесь обеденку отслушаем да на Дорожку пообедаем, а потом мои лошадки довезут тебя До Погорелки, а оттуда до двориков уж на своих, На погореловских лошадках поедешь. Сама помещица, свои лошадки есть". Приходилось смириться. Пошлость имеет громадную силу, Она всегда застает свежего человека врасплох, И в то время как он удивляется и осматривается, Она быстро опутывает его и забирает в свои тиски. Всякому, вероятно, случалось, проходя мимо клоаки, Не только зажимать нос, но и стараться не дышать. Точно такое же насилие должен делать над собой Человек, когда вступает в область, насыщенную Празднословием и пошлостью. Он должен притупить в себе зрение, Слух, обоняние, вкус, должен победить всякую Восприимчивость, одеревенеть. Только тогда миазмы пошлости не задушат его. Аннинька поняла это, хотя и поздно. Во всяком случае, она решилась предоставить дело Своего освобождения из Головлево естественному ходу Вещей. Иудушка до того победил ее непреоборимостью Своего празднословия, что она не смела даже Уклониться, когда он обнимал ее и по-родственному Гладил по спине, приговаривая: "Вот теперь ты Паинька". Она невольно каждый раз вздрагивала, Когда чувствовала, что костлявая и слегка трепещущая Рука его ползет по ее спине. Но от дальнейших выражений гадливости ее удерживала Мысль: "Господи, хоть бы через неделю-то отпустил". К счастью для нее, Иудушка был малый небрезгливый, Хотя, быть может, замечал ее нетерпеливые движения, Но помалчивал. Очевидно, он придерживался той теории взаимных Отношений полов, которая выражается пословицей: Люби не люби, да почаще взглядывай. Наконец наступил нетерпеливо ожидаемый день отъезда. Аннинька поднялась чуть не в шесть часов утра, Но Иудушка все-таки упредил ее. Он уже совершил обычное молитвенное стояние в Ожидании первого удара церковного колокола в туфлях И халатном сюртуке слонялся по комнатам, Заглядывал, подслушивал и прочее. Очевидно, он был ажитирован и при встрече с Аннинькой как-то искоса взглянул на нее. На дворе уже было совсем светло, но время стояло Скверное. Все небо было покрыто сплошными темными Облаками, из которых сыпалась весенняя изморозь, Не то дождь, не то снег. На почерневшей дороге поселка виднелись лужи, Предвещавшие зажоры в поле. Сильный ветер дул с юга, обещая гнилую оттепель. Деревья обнажились от снега и беспорядочно Покачивались из стороны в сторону своими намокшими Голыми вершинами. Господские службы почернели и словно слизли. Порфирий Владимирович подвел Анниньку к окну и Указал рукой на картину весеннего возрождения.