Племяннушка, Чт. 10

"Уж ехать ли полно? Спросил он. Не остаться ли?" "Ах, нет, нет! Испуганно вскрикнула она. Это, это пройдет". "Вряд ли. Ежели ты в час выедешь, То вряд ли раньше семи до Погорелки доедешь. А ночью разве можно в теперешнюю россыпь переехать? Все равно придется Погорелке ночевать". "Ах, нет, я и ночью, я сейчас же поеду. Я ведь, дядя, храбрая. Да и зачем же дожидаться до часу? Дядя, голубчик, позвольте мне теперь уехать". "А бабенька что скажет? Скажет: вот так внучка приехала, Попрыгала и даже благословиться у меня не захотела". Порфирий Владимирович остановился и замолчал. Некоторое время он сменил ногами на одном месте и То взглядывал на Аненьку, то опускал глаза. Очевидно, он решался и не решался что-то высказать. "Постой-ка, я тебе что-то покажу", Наконец решился он и, вынув из кармана свернутый Листок почтовой бумаги, подал его Аненьке. "На-адька, прочти". Аненька прочла: "Сегодня я молился и просил Боженьку, чтобы он оставил мне мою Аненьку. И Боженька мне сказал: возьми Аненьку за полненькую Талицу и прижми ее к своему сердцу". "Так, что ли?" Спросил он, слегка побледнев. "Фу, дядя, какие гадости", ответила она, Растерянно смотря на него. Порфирий Владимирович побледнел еще больше и, Произнеся сквозь зубы: "Видно, Нам гусаров нужно", перекрестился и, Шаркая туфлями, вышел из комнаты. Через четверть часа он, однако ж, возвратился как ни В чем не бывало и уж шутил с Аненькой. "Так как же, говорил он, в Оплино отсюда заедешь. Со старушкой бабенькой проститься хочешь? Простись, простись, мой друг, это ты хорошее дело Затеяла, что про бабеньку вспомнила. Никогда не нужно родных забывать, Особливо таких родных, которые, можно сказать, Душу за нас полагали". Отслушали обедню с панихидой, поели в церкви кутьи, Потом домой приехали, опять кутьи поели и сели за Чай. Порфирий Владимирович, словно назло, Медленнее обыкновенного прихлебывал чай из стакана и Мучительно растягивал слова, разглагольствуя в Промежутке двух глотков. К десяти часам, однако ж, чай кончился, И Аненька взмолилась: "Дядя, теперь мне можно Ехать?" "А покушать? А отобедать-то на дорожку? Неужто ж ты думала, что дядя так тебя отпустит? И ни-ни, и не думай этого. И в заводе, в Головлеве не бывало. Да маменька, покойница, на глаза бы меня к себе Не пустила, если б знала, что я родную племянушку Без хлеба-соли в дорогу отпустил. И не думай этого, и не воображай". Опять пришлось смириться. Прошло, однако ж, полтора часа, а на стол и Не думали накрывать. Все разбрелись. Евпраксеевка, гремя ключами, мелькала на дворе между Кладовой и погребом. Порфирий Владимирович толковал с приказчиком, Изнуряя его беспутным приказаниями, Хлопая себя по ляжкам и вообще ухищряясь как-нибудь Затянуть время. Аненька ходила одна взад и вперед по столовой, Поглядывая на часы, считая свои шаги, А потом секунды: раз, два, три. По временам она смотрела на улицу и убеждалась, Что лужи делаются все больше и больше. Наконец застучали ложки, ножи, Тарелки. Лакей Степан пришел в столовую и кинул Скатерть на стол, но, казалось, Частица праха, наполнявшего Иудушку, Перешла и в него. Еле-еле он передвигал тарелками, Дул в стаканы, смотрел через них на свет. Ровно в час сели за стол. "Вот ты и едешь", начал Порфирий Владимирович Разговор, приличествующий проводам. Перед ним стояла тарелка с супом, но он не Прикасался к ней до того умильно смотрел на Аненьку, Что даже кончик носа у него покраснел. Аненька торопливо глотала ложку за ложкой. Он тоже взялся за ложку и уж совсем было Погрузил ее в суп, но сейчас же опять положил На стол. "Уж ты меня, старика, прости, зудил он. Ты вот на почтовых суп скушала, А я на долгих ем. Не люблю я с Божьим даром небрежно обращаться. Нам хлеб для поддержания существования нашего дан, А мы его зря разбрасываем. Видишь, ты сколько накрошила? Да и вообще я все люблю основательно да осмотревшись Делать. Крепче выходит. Может быть, тебя это сердит, что я за столом Через обруч или как это там у вас называется, Не прыгаю. Ну да что ж делать? И посердись, ежели тебе так хочется. Посердись, посердишься, посердишься, Да и простишь. И ты не все молода будешь, Не все через обручи будешь скакать, И в тебе когда-нибудь опыту прибавится. Вот тогда ты и скажешь: а дядя-то, Пожалуй, прав был. Так-то, мой друг. Теперь, может быть, ты слушаешь меня да думаешь: Всяко дядя старый, ворчун дядя. А как поживешь, мое другое запоешь, Скажешь: пай дядя, добру меня учил". Порфирий Владимирович перекрестился и проглотил две Ложки супу. Сделавши это, он опять положил ложку в Тарелку и опрокинулся на спинку стула в знак Предстоящего разговора. "Кровопийца", так и вертелось на языке у Аненьки. Но она сдержалась, быстро налила себе стакан воды и Залпом его выпила. Иудушка словно нюхом отгадал, Что в ней происходит. "Что, не нравится? Что ж, хоть и не нравится, а ты все-таки Дядю послушай. Вот я уж давно с тобой насчет этой твоей Поспешности поговорить хотел, да все недосужно было. Не люблю я в тебе эту поспешность, легкомыслие в Ней видно, нерассудительность. Вот и в ту пору вы зря от бабушки Уехали. И огорчить старушку не посовестились. А зачем? Ах, дядя, зачем вы об этом вспоминаете? Ведь это уж сделано. С вашей стороны это даже нехорошо. Постой я не об том, хорошо или нехорошо, А об том, что хотя дело и сделано, Но ведь его и переделать можно. Не только мы грешные, ай Бог свои действия Переменяет. Сегодня пошел дождичка, завтра ведерчко достанут-ка. Ведь не Бог же знает какое сокровище театр. Ну-ка, решись-ка! Нет, дядя, оставьте это, прошу вас. А еще тебе вот что скажу. Нехорошо в тебе твое легкомыслие, Но еще больше мне не нравится то, Что ты так легко к замечаниям старших относишься. Дядя добро тебе желает, а ты говоришь оставьте, Дядя к тебе с лаской да с приветом, а Ты на него фыркаешь. А между тем, знаешь ли ты, кто тебе дядю Дал? Ну-ка, скажи, кто тебе дядю дал? Аненька взглянула на него с недоумением. Бог тебе дядю дал. Вот кто. Бог! Кабы не Бог, была бы ты теперь одна, Не знала бы, как с собою поступить и какую Просьбу подать, и куда подать, и чего на эту Просьбу ожидать. Была бы ты словно в лесу, Один бы тебя обидел, другой бы обманул, А третий просто-напросто посмеялся бы над тобой. А как дядя у тебя есть, так мы с Божьей помощью в один день все твое дело вокруг Пальца повернули. И в город съездили, и в опеке побывали, И просьбу подали, и резолюцию получили. Так вот оно, мой друг, что дядя-то значит. Да я и благодарна вам, дядя. А коли благодарна дяде, так не фыркай на него, А слушайся, добра тебе дядя желает, Хоть иногда тебе и кажется. Аненька едва могла владеть собой. Оставалось еще одно средство отделаться от дядиных Поучений притвориться, что она хоть в принципе Принимает его предложение остаться в Головлеве. Хорошо, дядя, сказала она. Я подумаю. Я сама понимаю, что жить одной вдали От родных не совсем удобно, но, Во всяком случае, теперь я решиться ни на что Не могу. Надо подумать. Ну видишь ли, вот ты поняла. Да чего ж тут думать? Вели им лошадей распрячь, чемоданы твои из кибитки Вынуть. Вот и думанье все. Нет, дядя, вы забываете, что у меня есть сестра. Неизвестно, убедил ли этот аргумент Порфирия Владимировича, или вся сцена эта была введена им Только для прилику, и он сам хорошенько не знал Точно ли ему нужно, чтобы Аненька осталась в Головлеве или совсем это не нужно, А просто блажь в голову на минуту забрела. Но, во всяком случае, обед после этого пошел Поживее. Аненька со всем соглашалась на все давала Такие ответы, которые не допускали никакой придирки Для пустословия. Тем не менее, Часы показывали уж половину третьего, Когда обед кончился. Аненька выскочила из-за стола, словно все время в Паровой ванне высидела, и подбежала к дяде, Чтобы попрощаться с ним. Через десять минут Иудушка в шубе и в медвежьих Сапогах провожал уж ее на крыльцо и самолично Наблюдал, как усаживали барыню в кибитку. С горы-то полегче, слышишь? Да и в сенькине на косогоре смотри не вывали, Приказывал он кучеру. Наконец Аненьку укутали, усадили и застегнули фартук У кибитки. А то бы осталась! Еще раз крикнул ей Иудушка, желая, чтобы и при Собравшихся челядинах все обошлось как следует По-родственному. По крайней мере, Приедешь, что ли? Говори. Но Аненька чувствовала себя уже свободную, И ей вдруг захотелось пошкольничать. Она высунулась из кибитки и, отчеканивая каждое Слово, отвечала: Нет, дядя, не приеду. Страшно с вами. Иудушка сделал вид, что не слышит, Но губы у него побелели.