Племяннушка, Чт. 11

Освобождение из головлевского плена до такой степени Обрадовало Аненьку, что она ни разу даже не Остановилась на мысли, что позади ее в бессрочном Плену остается человек, для которого с ее отъездом Порвалась всякая связь с миром живых. Она думала только о себе, что она вырвалась и Что теперь ей хорошо. Влияние этого ощущения свободы было так сильно, Что когда она вновь посетила Воплинское кладбище, То в ней уже не замечалось и следа той Нервной чувствительности, которую она обнаружила при Первом посещении бабушкиной могилы. Спокойно отслушала она панихиду без слез, Поклонилась могиле и довольно охотно приняла Предложение священника откушать у него в хате чашку Чая. Обстановка, которой жил воплинский батюшка, Была очень убогая. В единственной чистой комнате дома, Которая служила приемной, царствовала какая-то Унылая нагота. По стенам было расставлено с дюжин украшенных Стульев, обитых волосяной материей, Местами значительно протёртой, и стоял такой же Диван с выпяченной спинкой, словно грудь у генерала Дореформенной школы. В одном из простенков виднелся простой стол, Покрытый загаженным сукном, на котором лежали Исповедные книги прихода, и из-за них выглядывал Чернильница с воткнутым нее пером. В восточном углу висел киот с родительским Благословением и зажженной лампадкой. Под ним стояли два сундука с матушкиным приданым, Покрытые серым выцветшим сукном. Обоев на стенах не было. Посередине одной стены висело несколько полинявших Дагерротипных портретов преосвященных. В комнате пахло как-то странно, словно она издавна Служила кладбищем для тараканов и мух. Сам священник, хотя человек еще молодой, Значительно потускнел в этой обстановке. Жидкие беловатые волосы повисли на его голове Прямыми прядями, как ветви на плакучей иве. Глаза, когда-то голубые, смотрели убито. Голос вздрагивал, бородка обострилась. Шалоновая ряска худо запахивалась спереди висела, Как на вешалке. Попадья, женщина тоже молодая, От ежегодных родов казалась еще более изнуренною, Нежели муж. Тем не менее Аненька не могла не заметить, Что даже эти забитые, изнуренные, Бедные люди относятся к ней не так, как настоящей Прихожанке, а скорее с сожалением, Как к заблудшей овце. "У дяденьки побывали", начал батюшка, Осторожно принимая чашку чая с подносу попадьи. "Да, почти с неделю прожила". "А теперь Порфирий Владимирович главный помещик по Всей нашей округе сделались. Нет их сильнее. Только удачи им в жизни как Будто не видится. Сперва один сынок помер, потом и другой, А наконец родительница. Удивительно, как это они вас не упросили в Головлеве Поселиться?" "Дядя предлагал, да я сама не осталась". "Что ж так?" "Да лучше, как на свободе живешь". "Свобода, сударыня, конечно, дело не худое, Но и она не без опасностей бывает. А ежели при этом иметь в предмете, что вы Порфирию Владимировичу ближайшей родственницей, Следственно и прямой всех его имений наследницей Доводитесь, то можно бы, мнится, Насчет свободы несколько и потеснить себя". "Нет, батюшка, свой хлеб лучше, Как-то легче живется, как чувствуешь, что никому не Обязан". Батюшка тускло взглянул на нее, Как будто хотел спросить: "Да ты полно знаешь ли, Что такое свой хлеб?" Но посовестился и только робко запахнул полы своей Ряски. "А много ли вы жалованья в актрисах-то Получаете?" вступила в разговор попадья. Батюшка окончательно оборобел и даже заморгал в Сторону попадьи. Он так и ждал, что Аненька обидится, но Аненька Не обиделась и без всякой ужимки ответила: "Теперь я получаю полтораста рублей в месяц, А сестра сто, да бенефисы нам даются. В год-то тысяч шесть обе получаем". "Что ж так сестрице меньше дают? Достоинством, что ли, они хуже?" Продолжала любопытствовать матушка. "Нет, а жанр у сестры другой. У меня голос есть, я пою. Это публике больше нравится. А у сестры голос послабее, она в водевилях играет". "Стало быть, и там тоже кто попом, кто дьяконом, А кто в дьячках служит?" "Впрочем, мы поровну делимся. У нас уж сначала так было условлено, Чтоб деньги пополам делить". "По-родственному. Чего же лучше, коли По-родственному? А сколько это поп будет? Шесть тысяч рублей, ежели на месяца разделить, Сколько это будет?" "По пятисот целковых в месяц, на двух разделить по Двести, по пятьдесят". "Во оно что денег-то! Нам бы и в год не прожить. А что я еще хотела вас спросить? Правда ли, что с актрисами обращаются, словно бы они Не настоящие женщины?" Поп совсем было всполошился и даже полы рясы Распустил, но увидев, что Аненька относится к Вопросу довольно равнодушно, подумал: "Эге, Да ее, видно, в самом деле не прошибешь". И успокоился. "То есть как же это не настоящие женщины?" Спросила Аненька. "Ну да вот будто целуют их, обнимают, Что ли. Даже будто когда и не хочется, И тогда они должны". "Не целуют, а делают вид, что целуют. А об том хочется или не хочется, об том И речи в этих случаях не может быть, потому Что все делается по пьесе. Как в пьесе написано, так и поступают". "Хотя и по пьесе, а все-таки иной со слюнявым Рылом лезет, на него и глядеть-то претит, А ты губу ему подставлять должна". Аненька невольно залилась. В воображении ее вдруг промелькнуло слюнявое лицо Храброго ротмистра Попкова, которое именно лезло, И увы, даже не по пьесе лезло. "Вы совсем не так представляете себе, Как оно на сцене происходит", сказала она довольно Сухо. "Конечно, мы в театрах не бывали, Все-таки чай со всячинкой там бывает. Частенько-таки мы с попом об вас, Барышнях, разговариваем. Жалеем мы вас, даже очень жалеем". Аненька молчала. Священник сидел и пощипывал бородку, Словно решался и сам сказать свое слово. "Впрочем, сударыня, и во всяком звании приятности и Неприятности бывают", наконец высказался он. "Но человек по слабости своей первыми восхищается, А последние старается позабыть. Для чего позабыть? А именно для того, сударыня, дабы сего последнего Напоминания о долгой и добродетельной жизни по Возможности не иметь перед глазами". И потом, вздохнув, присовокупил: "А главное, Сударыня, сокровище свое надлежит соблюсти". Батюшка лучительно взглянул на Аненьку. Матушка уныло покачала головой, как бы говоря: "Где уж". "И вот это-то сокровище, мнится, В актерском звании соблюсти дело довольно Сумнительное", продолжал батюшка. Аненька не знала, что и сказать на эти слова. Мало-помалу ей начинало казаться, что разговор этих Простодушных людей о сокровище совершенно Одинакового достоинства с разговорами господ Офицеров расквартированного в здешнем городе полка Об la chose. Вообще же она уразумела, что и здесь, Как у дяденьки, видят в ней явление совсем Особенное, к которому хотя и можно отнестись Снисходительно, но в некотором отдалении, Дабы не замараться. "Отчего вас, батюшка, церковь такая бедная?" Спросила она, чтоб переменить разговор. "Не с чего ей богатой быть, оттого и бедна. Помещики все по службам разъехались, А мужичкам подняться не с чего. Да их и всех-то с небольшим двести душ в Приходе". "Вот колокол у нас чересчур уж плох", Вздохнула матушка. "И колокол, и прочее все. Колокол-то у нас, сударыня, всего пятнадцать пудов Весит, да и тот на грех раскололся. Не звонит, а шумит как-то, даже предосудительно. Покойница Арина Петровна пообещалась было новый Соорудить. Ежели были бы они живы, То и мы все, конечно, были бы теперь при Колоколе". "Вы бы дяде сказали, что бабушка обещала". "Говорил, сударыня, и он, надо правду сказать, Довольно-таки благосклонно да куку мою выслушал. Только ответа удовлетворительного не мог мне дать. Не слыхал, вишь, от маменьки ничего. Никогда, вишь, покойница об этом ему не Заговаривала. А ежели бы, дескать, слышал, То беспременно бы волю ее исполнил". "Когда, чай, не слыхать, молвила попадья, Вся округа знает, а он не слыхал". "Вот мы и живем таким родом. Прежде хоть в надежде были, а нынче и совсем Без надежды остаемся. Иногда служить не на чем: ни просфор, Ни красного вина. А об себе уж и не говорим". Аненька хотела встать и проститься, Но на столе появился новый поднос, на котором стояли Две тарелки: одна с рыжиками, другая с кусочками Икры и бутылка мадеры. "Посидите, не обессудьте, откушайте". Аненька повиновалась, наскоро проглотила два Рыжичка, но отказалась от мадеры. "Вот об чем я еще хотела вас спросить, Говорила между тем попадья. В приходе у нас девушка одна есть, лыщевского Дворового дочка. Так она в Петербурге у одной актрисы в услужении Была. Хорошо, говорит, в актрисах житье, Только билет каждый месяц выправлять надо. Правда ли это?" Аненька смотрела во все глаза и не понимала. "Это для свободности, пояснил батюшка. Впрочем, думается, что она неправду говорит. Напротив, я слышал, что многие актрисы даже пенсий Отказных за службу удостаиваются". Аненька убедилась, что чем дальше в лес, Тем больше дров, и стала окончательно прощаться. "А мы было думали, что вы теперь из актрис-то Выйдете, продолжала приставать попадья. "Зачем же?" "Все-таки вы барышня. Теперь совершенные лета получили, имение свое есть. Чего лучше?" "Ну и после дяденьки вы же прямая наследница, Присовокупил батюшка. "Нет, я здесь жить не буду". "А мы-то как надеялись, все промежду себя говорили: Непременно наши барышни в Погорелке жить будут. А летом у нас здесь даже очень хорошо. В лес по грибы ходить можно", соблазняла матушка. "У нас грибов и не в дождливое лето очень Довольно", вторил ей батюшка. Наконец Аненька уехала. По приезде в Погорелку первым ее словом было: "Лошадей, пожалуйста, поскорее лошадей". Но Федулыч только плечами передернул в ответ на эту Просьбу. "Чего лошадей? Мы еще и не кормили их, брюзжал он. "Да отчего ж, наконец? Ах, боже мой, точно все сговорились". "Сговорились. А есть, как не сговориться, Коли всякому видимо, что в ростепель ночью ехать Нельзя. Все равно в поле в зажоре просидите. Так по-нашему лучше уж дома". Бабенькины апартаменты были вытоплены. В спальной стояла совсем приготовленная постель, На письменном столе пыхтел самовар. А Фимюшка скребала дне старинной бабенькиной Шкатулочки остатки чая, сохранившиеся после Арины Петровны. Покуда настаивался чай, Федулыч, скрестивший руки лицом к барыне, Держался у двери, а по обеим сторонам стояли Скотинца и Марковна в таких позах, Как будто сейчас по первому манию руки готовы были Бежать куда глаза глядят. Чай-то ещё бабенькин. Первым начал разговор Федулыч. От покойницы на донышке остался. Порфирий Владимирович и Шкант уборочку собрались Было увезти, да я не согласился. Может быть, барышни, говорю, приедут, так чайку Испить захочется, покуда своим разживутся. Ну ничего, ещё пошутил. Ты, говорит, старый плут, сам выпьешь. Смотри, говорит, шкатулочку-то после в Головлёво Доставь. Гляди, завтра же за нею пришлёт. Напрасно вы ему тогда не отдали. Зачем отдавать? У него и своего чаю много. А теперь, по крайности, мы после вас попьём. Так вот что, барышня, вы нас Порфирию Владимировичу, Что ли, препоручите? И не думала. Так, сами было давеча бунтовать Собрались. Коли ежели, думаем, нас Головлёвскому Барину под начало отдадут, так все в отставку Проситься будем. Что так? Неужто дядя так страшен? Не очень страшен, а тиранит. Слов не жалеет. Словами-то он сгноить человека может. Аненька невольно улыбнулась. Именно гной какой-то просачивался сквозь Разглагольствования и удушки. Не простое пустословие это было, а язва смердящая, Которая непрестанно точила из себя гной. Ну а с собой-то вы, как же, барышня, Решили? Продолжал допытываться Федулыч. То есть что же я должна с собой решить? Слегка смешалась Аненька, предчувствуя, что ей и Здесь придется выдержать разглагольствования о Сокровище. Так неужто же вы из актёрк не выйдете? Нет. То есть я ещё об этом не думала. Но что же дурного в том, что я как Могу свой хлеб достаю? Что хорошего по ярмаркам с тюрбаном ездить, Пьяниц утешать? Чай вы барышня. Аненька ничего не ответила, только брови насупила. В голове её мучительно стучал вопрос: "Господи, Да когда же я отсюда уеду?" Разумеется, вам лучше знать, как над собой Поступить. Только мы было думали, что вы к нам Возвратитесь. Дом у нас тёплый, просторный, хоть в Горелки край. Очень хорошо покойница бабенька его устроила. Скучно сделалось, санки запряжем, А летом в лес по грибы ходить можно. У нас здесь всякие грибы есть: И рыжички, волнушечки, и груздочки, И подосинечки. Страсть сквозь алька, соблазнительно прошамкала Фефюшка. Аненька облокотилась обеими руками на стол и Старалась не слушать. Сказывала тут девка одна, бесчеловечно настаивал Федулыч. В Петербурге она в услужении жила, Так говорила, будто все актёрки билетные каждый Месяц должны в части билет представлять. Аненьку словно обожгло. Целый день она всё эти слова слышит. "Федулыч, с криком вырвалось у неё, Что я вам сделала? Неужели вам доставляет удовольствие оскорблять Меня?" С неё было довольно. Она чувствовала, что её душат, что ещё одно слово, И она не выдержит.