Недозволенные семейные радости, Чт. 1

Недозволенные семейные радости. Однажды, незадолго до катастрофы с Петенькой, Арина Петровна, гостя в Головлёве, Заметила, что Евпраксеюшка словно бы поприпухла. Воспитанная в практике крепостного права, При котором беременность дворовых девок служила Предметом подробных и не лишенных занимательности Исследований и считалась чуть не доходною статьею, Арина Петровна имела на этот счет взгляд острый и Безошибочный, так что для нее достаточно было Остановить глаза на туловище Евпраксеюшки, Чтобы последняя без слов и в полном сознании Виновности отвернула от нее свое загоревшееся Полымем лицо. "Нутка, нутка, сударка, смотри на меня. Тяжела?" допрашивала опытная старушка провинившуюся Голубицу. Но в голосе ее не слышалось укоризны, А напротив, он звучал шутливо, почти весело, Словно пахнуло на нее старым хорошим ремечком. Евпраксеюшка не то стыдливо, не то самодовольно Безмолвствовала, и только пуще и пуще алели ее щеки Под испытующим взглядом Арины Петровны. "То-то! Еще вчера я смотрю, поджимаешься ты. Ходит, хвостом вертит, словно и путевая. Да ведь меня, брат, хвостами-то не обманешь. Я на пять верст вперед ваши девичьи штуки вижу. Ветром, что ли, надуло? С которых пор? Признавайся, сказывай". Последовал подробный допрос и не менее подробное Объяснение. Когда замечены первые признаки? Имеется ли на примете бабушка-повитушка? Знает ли Порфирий Владимирович об ожидающей его Радости? Бережет ли себя Евпраксеюшка? Не поднимает ли чего тяжелого и так далее. Оказалось, что Евпраксеюшка беременна уже пятый Месяц, что бабушки-повитушки на примете покуда еще Нет, что Порфирию Владимировичу хотя и было Докладывано, но он ничего не сказал, А только сложил руки ладонями внутрь, Пошептал губами и посмотрел на образ в знак того, Что все от Бога, и он, царь небесный, Сам обо всем промыслит. Что, наконец, Евпраксеюшка однажды не остереглась, Подняла самовар и в ту же минуту почувствовала, Что внутри у ней что-то словно оборвалось. "Однако глашенная вы, как я на вас посмотрю", Тужила Арина Петровна, выслушивавшая эти признания. "Придется, видно, мне самой в это дело взойти. Натка пятый месяц беременна, а у них даже Бабушки-повитушки на примете нет. Да ты хоть бы улитке глупой показалась". И то собиралась, да барин улитушка-то не очень. "Вздор, сударыня, вздор. Там провинилась ли, нет ли улитка перед барином, Это само собой. А тут этакой случай, А он наподи. Что нам целоваться, что ли, с ней? Нет, неминучее дело, что мне самой придется в это Дело вступиться". Арина Петровна хотела было взгрустнуть, Пользуясь этим случаем, что вот и до сих пор Даже на старости лет ей приходится тяготы носить. Но предмет разговора был так привлекателен, Что она только губами чмокнула и продолжала: "Ну, сударка, теперь только распоясывайся. Любо было кататься, попробуй-ка саночки повозить. Попробуй, попробуй. Я вот трех сынов да дочку вырастила, Да пятерых детей маленькими схоронила. Я знаю. Вот они где у нас мужичинки-то сидят", Прибавила она, ударяя себя кулаком по затылку. И вдруг ее словно озарило: "Батюшки, да никак еще подпостный день! Постой, погоди, сосчитаю". Начали по пальцам считать, сочли раз, Другой, третий. Выходило именно как раз подпостный День. "Ну так, так. Это святой-то человек. Ужо погоди, поддразню его, молитвенник-то наш. В какую рюху попал? Поддразню. Не я буду, если не поддразню", Шутила старушка. Действительно, в тот же день за вечерним чаем Арина Петровна в присутствии Евпраксеюшки подшучивала над Иудушкой. "Смиренник-то наш, смотри, какую штуку удрал. Уж и взаправду, не ветром ли крали-то твои надуло? Ну, брат, удивил". Иудушка сначала брезгливо пожимался при маменькиных Шуточках, но убедившись, что Арина Петровна говорит По-родственному, всей душой, и сам мало-помалу Повеселел. "Проказница вы, маменька, Право, проказница", шутил и он в свою очередь, Но, впрочем, по своему обыкновению отнесся к Предмету семейного разговора уклончиво. "Чего проказница? Серьезно об этом переговорить надо. Ведь это какое дело-то! Тайна тут, вот я тебе что скажу. Хоть и не настоящим манером, а все-таки. Нет, надо очень, да и как еще очень об Этом деле поразмыслить. Ты как думаешь? Здесь, что ли, ей рожать велишь? Или в город повезешь?" "Не знаю я, маменька, ничего я, Душенька, не знаю", уклонялся Порфирий Владимирович. "Проказница вы, право, проказница". "Ну так постой же, сударка, ужо мы с тобой На прохладке об этом деле потолкуем. И как, и что все подробно определим. А то ведь эти мужчинки, им бы только прихоть Свою исполнить, а потом отдувайся наша сестра за них Как знает". Сделавши свое открытие, Арина Петровна почувствовала Себя как рыба в воде. Целый вечер проговорила она с Евпраксеюшкой и Наговориться не могла. Даже щеки у ней разгорелись и глаза как-то По-юношески заблестели. "Ведь это, сударка, как бы ты думала? Ведь это божественное, настаивала она, Потому что хоть и не тем порядком, а все-таки Настоящим манером. Только ты у меня смотри, ежели да под постный День, боже тебя сохрани, и засмею тебя, И со свету сгоню. Призвали на совет и Улитушку. Сначала об настоящем деле поговорили, Что и как, не нужно ли промывательное поставить или Маренковой мазью живот потереть. Потом опять обратились к излюбленной теме и начали По пальцам рассчитывать. И все выходило именно как раз на постный день. Евпраксеюшка алела как маков цвет, Но не отнекивалась, а ссылалась на подневольное свое Положение. Мне что ж, говорила она, Мое дело, как они хотят. Коли ежели барин прикажут, может ли наша сестра Против их приказаний идти? Ну-ну, тихоня, не лебези хвостом, Шутила Арина Петровна. Сама, чай! Словом сказать, женщины занялись этим делом всласть. Арина Петровна целый ряд случаев из своего прошлого Вспомнила и, разумеется, не преминула повествовать Об них. Сначала рассказала про свои личные Беременности, как она с Степкой Балбесом мучилась, Как, будучи беременной Павлом Владимировичем, Ездила на перекладной в Москву, Чтобы Дубровинского аукциона не упустить, Да потом из-за этого на тот свет чуть-чуть не Отправилась и так далее, и так далее. Все роды были чем-нибудь замечательны. Одни только достались легко. Это были роды Иудушки. Просто даже вот ни на эстолько тягости не Чувствовала, говорила она. Сижу, бывало, и думаю, господи, да неужто я тяжела? И как настало время, прилегла я этак на минуточку На кровать, и уж сама не знаю как, вдруг Разрешилась. Самый это легкий для меня сын был, Самый-самый легкий. Потом начались рассказы про дворовых девок, Скольких она сама заставала, скольких выслеживала При помощи доверенных лиц и преимущественно Улитушки. Старческая память с изумительной Отчетливостью хранила эти воспоминания. Во всем ее прошлом, сером, всецело поглощенном Мелкими и крупными скопидомством, Сослеживание вожделеющих дворовых девок было Единственным романтическим элементом, затрогивавшим Какую-то живую струну. Это была своего рода беллетристика в скучном Журнале, в котором читатель ожидает встретиться с Исследованиями о сухих туманах и о месте погребения Овидия. И вдруг вместо того читает: Вот мчится тройка удалая. Развязки нехитрых романов девичьей обыкновенно Бывали очень строгие, даже бесчеловечные. Виновную выдавали замуж в дальнюю деревню непременно За мужика-вдовца с большим семейством. Виновного разжаловывали в скотники или отдавали в Солдаты. Но воспоминания об этих развязках как-то Стерлись. Память культурных людей относительно Прошлого их поведения вообще снисходительна. А самый процесс сослеживания амурной интриги так и Мелькал до сих пор перед глазами, словно живой. Да и не мудрено, этот процесс во времена оны Велся с таким же захватывающим интересом, С каким нынче читается фельетонный роман, В котором автор вместо того, чтобы сразу увенчать Взаимное вожделение героев, на самом патетическом Месте ставит точку и пишет: продолжение впредь. Немало я таки с ними мученьев приняла, Повествовала Арина Петровна. Иная до последней минуты перемогается, Лебезит, все надеется обмануть. Ну да меня, голубушка, не перехитришь, Я сама на этих делах зубы съела, прибавляет она Почти сурово, словно грозясь кому-то. Наконец следовали рассказы из области беременностей, Так сказать, политических, относительно которых Арина Петровна являлась уже не карательницей, А укрывательницей и потаковщицей. Так, например, у папеньки Петра Ивановича, Дряхлого семидесятилетнего старика, тоже сударка Была и тоже оказалась вдруг с прибылью, И нужно было по высшим соображениям эту прибыль от Старика утаить. А она, Арина Петровна, как на грех, была в Ту пору в ссоре с братцем Петром Петровичем, Который тоже ради каких-то политических соображений Беременность эту сослеживал и хотел старику глаза Насчет сударки открыть. И как бы ты думала? Почти на глазах у папеньки мы всю эту механику Выполнили. Спит голубчик у себя в спаленке, А мы рядышком орудуем, да шепотком, Да на цыпочках. Сама я собственными руками и рот-то ей зажимала, Чтоб не кричала, и белье-то собственными руками Убирала. А сынка-то ее, прехорошенький, Здоровенький такой родился. И того села на извозчика да воспитательно Испровадила. Так что братец, как через неделю узнал, Только ахнул. Ну, сестра! Была еще политическая беременность. С сестрицей Варварой Михайловной дело случилось. Муж у нее в поход под Турка уехал, А она возьми да и не остерегись. Прискакала как угорелая в Головлево. Спасай, сестра! Ну, мы хоть в то время в контрах промежду Себя были, однако я и виду ей не подала. Честь с честью ее приняла, утешила, Успокоила, да под видом угощения так это дело Кругленько обделала, что муж и в могилу ушел, Ничего не знал. Так повествовала Арина Петровна, и, надо сказать Правду, редкий рассказчик находил себе таких Внимательных слушателей. Евпраксеюшка старалась не проронить слова, Как будто бы перед нею проходили воочию перипетии Какой-то удивительной волшебной сказки. Что же касается до Улитушки, то она, Как соучастница большей части рассказываемого, Только углами губ причмокивала. Улитушка тоже расцвела и отдохнула. Тревожная была ее жизнь. С юных лет сгорала она холопским честолюбием, И во сне, и наяву бредила, как бы господам Послужить да над своим братом покомандовать. И все неудачно. Только что занесет, бывало, ногу на ступеньку Повыше, ан ее оттуда, словно невидимая сила какая, Шарахнет и опять втопчет в самую преисподнюю. Всеми качествами полезной барской слуги обладала она В совершенстве: была ехидна, злоязычна и всегда Готова на всякое предательство, но в то же время Страдала какой-то неудержимой повадливостью, Которая всю ее ехидность обращала в ничто. В былое время Арина Петровна охотно пользовалась ее Услугой, когда нужно было секретное расследование по Девичьей сделать или вообще сомнительное дело Какое-нибудь округлить, но никогда не ценила ее Заслуги и не допускала ни до какой солидной Должности. Вследствие этого Улитка и жаловалась, И языком язвила, но на жалобы ее не обращалось Внимания, потому что всем было ведомо, Что Улитка девка злая, сейчас тебя в преисподнюю Проклянет, а через минуту помани ее только пальцем, Она и опять прибежит, станет на задних лапках Служить. Так и промыкалась она, Куда-то все выбиваясь и никогда ничего не успевая Достигнуть. До тех пор, пока исчезновение Крепостного права окончательно не положило пределы Ее холопскому честолюбию. В молодости ее был даже случай, Который подавал ей надежды очень серьезные. В одной из своих побывок в Головлеве Порфирий Владимирович свел с ней связь и даже, Как гласило головлевское предание, имел от нее Ребенка, за что и состоял долгое время под гневом У маменьки Арины Петровны. Поддерживалась ли эта связь впоследствии при Дальнейших наездах Иудушки в отчий дом, Неизвестно. Но, во всяком случае, когда Порфирий Владимирович Собрался в Головлево совсем на жительство, Мечтаниям Улитушки пришлось рухнуть самым обидным Образом. Немедленно по приезде Иудушки она кинулась К нему с целым ворохом сплетен, В которых Арина Петровна обвинялась чуть не в Мошенничестве. Но барин сплетни выслушал Благосклонно, а на Улитку взглянул все-таки холодно И прежние ее заслуги не попомнил. Обманутая в расчетах и обиженная, Улитушка перекинулась в Дубровино, где братец Павел Владимирович из ненависти к братцу Порфирию Владимировичу охотно принял ее и даже сделал Экономкою. Тут ее фонды как будто поправились. Павел Владимирович сидел на антресолях и выпивал Рюмку за рюмкой, а она с утра до вечера Бойко бегала по кладовым и погребам, Гремела ключами громко, язычничала и даже завела Какие-то контры с Ариной Петровной, которую чуть не Сжила со свету. Но Улитушка слишком любила всякие предательства, Чтобы в тишине пользоваться выпавшим на ее долю Хорошим житьем. Это было то самое время, Когда Павел Владимирович испивал уже настолько, Что можно было с известными надеждами относиться к Исходу этого беспробудного пьянства. Порфирий Владимирович понял, что в таком положении Дело Улитушки представляет неоцененный клад, И вновь поманил ее пальцем. Ей было дано из Головлева приказание не отходить ни На шаг от облюбованной жертвы, Ни в чем ей не противоречить, даже в ненависти К братцу Порфирию Владимировичу, а только всеми Мерами устранять вмешательство Арины Петровны. Это было одно из тех родственных злодейств, На которые Иудушка не то чтобы решался по зрелом Размышлении, а как-то само собой проделывал, Как самую обыкновенную затею. Излишне было бы говорить, что Улитушка выполнила Поручение в точности. Павел Владимирович не переставал ненавидеть брата, Но чем больше он ненавидел, тем больше пил и Тем меньше становился способен выслушивать Какие-либо замечания Арины Петровны насчет Распоряжения. Каждое движение умирающего, каждое его слово Немедленно делались известными в Головлеве, Так что Иудушка мог с полным знанием дела определить Минуту, как ему следует выйти из-за кулис и Появиться на сцену настоящим господином созданного Им положения. И он воспользовался этим. То есть нагрянул в Дубровино именно тогда, Когда оно, так сказать, само отдалось ему в руки. За эту услугу Порфирий Владимирович подарил Улитушке Шерстяной материи на платье, но до себя все-таки не Допустил. Опять шарахнулась Улитушка с высоты Величия в преисподнюю, и на этот раз, Казалось, так, что уж никто на свете ее никогда Не поманит пальцем. В виде особенной милости за то, что она за Братцем в последние минуты ходила, Иудушка отделил Ей угол в избе, где вообще ютились оставшиеся по Упразднении крепостного права заслуженные дрововые. Там Улитушка окончательно смирилась, так что когда Порфирий Владимирович облюбовал Евпраксиюшку, То она не только не выказала никакой строптивости, Но даже первая пришла к бариновой сударке на поклон И поцеловала ее в плечико. И вдруг, в ту минуту, когда она уже сама Сознавала себя забытую и заброшенную, Ей опять посчастливилось. Евпраксиюшка забеременела. Вспомнили, что где-то в людской избе ютится золотой Человек, и поманили его пальцем. Правда, не сам барин поманил, но и того уж Достаточно, что он не попрепятствовал. Улитушка ознаменовала свое вступление в господский Дом тем, что взяла у Евпраксиюшки из рук самовар И с форсом, и несколько избочась, Принесла его в столовую, где в то время сидел И Порфирий Владимирович. И барин не сказал ни слова. Ей показалось, что он даже улыбнулся, когда в другой Раз с тем же самоваром в руках она встретила Его в коридоре и еще издали закричала: "Барин, посторонись, а жгу!" Призванная Ариной Петровной на семейный совет Улитушка некоторое время кобенилась и не хотела Сесть, но когда Арина Петровна ласково на нее Прикрикнула: "Садись-ка, садись, Нечего штуки фигуры выкидывать. Царь всех нас ровными сделал. Садись!" То и она села сначала смирнехонько, Потом и язык распустила. Эта женщина тоже припоминала. Много всякого гною скопилось в ее памяти из прежней Крепостной практики. Независимо от выполнения деликатных поручений по Предмету сослеживания девичьих вожделений, Улитушка состояла в головлевском доме в качестве Аптекарши и лекарки. Сколько она поставила в своей жизни горчичников, Рожков и в особенности клистиров! Ставила она клистиры и старому барину Владимиру Михайлычу, и старой барыне Арине Петровне, И молодым барчукам, всем до единого, И сохранила об этом самые благодарные воспоминания. И вот теперь для этих воспоминаний представилось Почти неоглядное поле. Головлевский дом как-то таинственно оживился. Арина Петровна то и дело наезжала из Погорелки к Доброму сыну, и под ее надзором деятельно шли Приготовления, которым покуда не давалось еще Название. После вечернего чая все три женщины Забирались в Евпраксеюшкину комнату, Лакомились домашним вареньем, играли в дураки и до Поздних петухов предавались воспоминаниям, От которых сударка по временам шибко алела. Всякий самый ничтожный случай служил поводом к новым И новым рассказам. Подаст Евпраксеюшка вареньица Малинового, а Арина Петровна расскажет, Как она, будучи беременна дочкой Сонькой, Даже запаху малины выносить не могла. Только в дом принесут, я уж и слышу, Что ее принесли. Так вот благим матом и кричу: "Вон, Вон ее проклятую несите". А после как выпросталась, и опять ничего, И опять полюбила. Принесет Евпраксеюшка икорки закусить. Арина Петровна и насчет икорки случай вспомнит. А вот с икоркой у меня случай был. Так именно диковиной. В ту пору я с месяц ли, с два Ли, я только что замуж вышла. И вдруг так ли мне этой икры захотелось, Вынь да положь. Заберусь это, бывало, потихоньку в кладовую и все Ем, все ем. Только и говорю я своему благоверному, Что, мол, это, Владимир Михайлович, значит, Что я все икру ем. А он этак улыбнулся и говорит: "Да ведь ты, Мой друг, тяжела". И точно ровно через девять месяцев после того я И выпросталась. Степку, балбеса родила. Порфирий Владимирович между тем продолжал с прежней Загадочностью относиться к беременности Евпраксеюшки И даже ни разу не высказался определенно Относительно своей прикосновенности к этому делу. Весьма естественно, что это стесняло женщин, Мешало их излияниям, и потому Иудушку почти совсем Бросили и через церемонии гнали вон, Когда он заходил вечером на огонек в Евпраксеюшкину Комнату. "Ступай-ка, ступай, молодец, весело говорила Арина Петровна. Ты свое дело сделал, теперь наше женское Дело наступило, на нашей улице праздник". Иудушка смиренно удалялся, и хотя при этом не Упускал случая попенять доброму другу маменьки, Что она сделалась к нему немилостива, Но в глубине души был очень доволен, что его Не тревожат и что Арина Петровна приняла горячее Участие в затруднительном для него обстоятельстве. Если бы этого участия не было, бог знает, Что бы ему пришлось предпринять, чтобы смять это Пакостное дело при одном воспоминании, Котором он ежился и отплевывался. А теперь, благодаря опытности Арины Петровны и Ловкости Улитушки, он надеялся, что беда пройдет без Огласки и что ему самому, быть может, Придется узнать о результате ее, когда уже совсем Будет кончено.