Недозволенные семейные радости, Чт. 2

Расчеты Порфирия Владимировича, однако ж, Не оправдались. Сначала случилась катастрофа с Петенькой, а не в долге за нею последовала и Смерть Арины Петровны. Приходилось расплачиваться самолично и притом без Всякой надежды на какую-нибудь паскудную комбинацию. Нельзя было отослать Евпраксиюшку, Яко непотребную, к родным, потому что благодаря Вмешательству Арины Петровны дело зашло слишком Далеко и было у всех на знати. На усердие Улитушки тоже надежда была плоха, Потому что хоть она и ловкая девка, Но ежели ей довериться, то, пожалуй, И от судебного следователя потом не убережешься. В первый раз в жизни Иудушка серьезно и искренно Возроптал на свое одиночество. В первый раз смутно понял, что окружающие люди не Просто пешки, годные только на то, чтоб морочить их. "И что бы ей стоило крошечку погодить", Сетовал он втихомолку на милого друга маменьку. Устроила бы все как следует, умнёхонько да Смернёхонько, и Христос бы с ней. Пришло время умирать. Делать нечего. Жалко старушку. Да коли так Богу угодно, И слезы наши, и доктора, и лекарства наши, И мы все, все против воли Божьей бессильны. Пожила старушка, попользовалась, и сама барыня век Прожила, и детей господам оставила. Пожила и будет. И по обыкновению суетливой его мысли, Не любившая задерживаться на предмете, Представляющем какие-нибудь практические Затруднения, сейчас же перекидывалась в сторону, К предмету более легкому, по поводу которого можно Было празднословить бессрочно и беспрепятственно. "И как ведь скончалась-то? Именно только праведники такой кончины Удостаиваются", Лгал он самому себе, сам, впрочем, Не понимая, лжет он или говорит правду. Без болезни, без смуты. Так, вздохнула. Смотрим, а ее уж и нет. Ах, маменька, маменька! И улыбочка на лице, и румянчик, и ручка сложена, Как будто благословить хочет. И глазки закрыты. Adieu. И вдруг, в самом разгаре жалостливых слов, Опять словно кольнет его, опять эта пакость. Фу, тьфу, тьфу! Ну что бы стоило маменьке крошечку Повременить? И всего-то с месяц, а может быть, И меньше осталось. Так вот на пади! Некоторое время пробовал было он и на вопросы Улитушки так же отнекиваться, как отнекивался перед Милым другом маменькой. Не знаю, ничего я не знаю. Но к Улитушке как бабе наглой и притом же Почувствовавшей свою силу не так-то легко было Подойти с подобными приемами. "Я, что ли, знаю? Я, что ли, кузов-то строила?" На первых же порах обрезала она его так, Что он понял, что отныне расчеты на счастливое Соединение роли прелюбодея с ролью постороннего Наблюдателя результатов собственного прелюбодеяния Окончательно рухнули для него. Беда надвигалась все ближе и ближе. Беда неминучая, почти осязаемая. Она преследовала его ежеминутно и, Что всего хуже, парализовала его пустомыслие. Он употреблял всевозможные усилия, чтобы смять Представление об ней, утопить его в потоке праздных Слов, но это удавалось ему только отчасти. Пробовал он как-нибудь спрятаться за Непререкаемостью законов высшего произволения и, По обыкновению, делал из этой темы целый клубок, Который бесконечно разматывал, припутывая сюда и Притчу о волосе, с человеческой головы не падающем, И легенду о здании, на песке строевом. Но в ту самую минуту, когда праздные мысли Беспрепятственно скатывались одна за другую в Какую-то загадочную бездну, когда бесконечное Разматывание клубка уж казалось вполне обеспеченным, Вдруг, словно из-за угла, врывалось одно слово и Сразу обрывало нитку. Увы, это слово было прелюбодеяние и обозначало Такое действие, в котором Иудушка и перед самим Собой сознаться не хотел. И вот когда после тщетных попыток забыть и убить Делалось наконец ясным, что он пойман, На него нападала тоска. Он принимался ходить по комнате, ни о чем не Думая, а только ощущая, что внутри у него сосет И дрожит. Это была совсем новая узда, которую в первый раз В жизни узнало его праздномыслие. До сих пор, в какую бы сторону ни шла Его пустопорожняя фантазия, повсюду она встречала Лишенное границ пространство, на протяжении которого Складывались всевозможные комбинации. Даже погибель Володьки, Петьки, даже смерть Арины Петровны не затрудняли его праздномыслие. Это были факты обыкновенные, общепризнанные, Для оценки которых существовала и обстановка Общепризнанная, искони обусловленная. Панихиды, сорокоусты, поминальные обеды и прочее все Это он по обычаю отбыл как следует и всем Этим, так сказать, оправдал себя и перед людьми, И перед провидением. Но прелюбодеяние, Это что же такое? Ведь это обличение целой жизни, Это обнаружение ее внутренней лжи. Хотя и прежде его разумели кляузником, Положим, даже кровопивцем. Но во всей этой людской молве было так мало Юридической подкладки, что он мог с полным Основанием возразить: докажи! И вдруг теперь прелюбодей, прелюбодей уличённый, Несомненный. Он даже мер никаких, По милости Арины Петровны, ах, маменька, Маменька, не принял, даже солгать не успел. Да еще и под постный день. Тьфу, тьфу, тьфу! В этих внутренних собеседованиях с самим собою, Как ни запутано было их содержание, Замечалось даже что-то похожее на пробуждение Совести. Но представлялся вопрос: пойдет ли Иудушка Дальше по этому пути, или же пустомыслие и тут Сослужит ему обычную службу и представит новую Лазейку, благодаря которой он, как и всегда, Успеет выйти сухим из воды? Покуда Иудушка изнывал таким образом под бременем Пустоутробия, в Евпраксеюшке мало-помалу свершался Совсем неожиданный внутренний переворот. Ожидание материнства, по-видимому, разрешило Умственные узы, связывавшие ее. До сих пор она ко всему относилась безучастно, А на Порфирия Владимировича смотрела как на барина, К которому у ней существовали подневольные Отношения. Теперь она впервые что-то поняла, Нечто вроде того, что у нее свое дело есть, В котором она сама большая и где помыкать ею Безвозбранно нельзя. Вследствие этого даже выражение ее лица, Обыкновенно тупое нескладное, как-то осмыслилось и Засветилось. Смерть Арины Петровны была первым фактом в ее Полубессознательной жизни, который подействовал на Нее отрезвляющим образом. Как ни своеобразны были отношения старой барыни к Предстоящему материнству Евпраксеюшки, Но все-таки в них просвечивало несомненное участие, А не одна паскудно-гадливая уклончивость, Которая встречалась со стороны Иудушки. Поэтому Евпраксеюшка начала видеть в Арине Петровне Что-то вроде заступы, как бы подозревая, Что впереди готовится на нее какое-то нападение. Предчувствие этого нападения преследовало ее тем Упорнее, что оно не было освещено сознанием, А только наполняло все ее существо постоянною Тоскливою смутой. Мысль была недостаточно сильна, чтобы указать прямо, Откуда придет нападение в чем оно будет состоять. Но инстинкты уже были настолько взбудоражены, Что при виде Иудушки чувствовался безотчетный страх. "Да, оно придет оттуда, отзывалось во всех сердечных Ее тайниках, оттуда, из этого наполненного прахом Гроба, к которому она доселе была приставлена как Простая наймитка и который каким-то чудом сделался Отцом и властелином ее ребенка". Чувство, которое пробуждалось в ней при этой Последней мысли, было похоже на ненависть и даже Непременно перешло бы в ненависть, Если б не находило для себя отвлечения в участии Арины Петровны, которая добродушной своей болтовней Не давала ей времени задуматься. Но вот Арина Петровна сначала удалилась в погорелку, А наконец и совсем угасла. Евпраксеюшке сделалось совсем жутко. Тишина, в которую погрузился головлевский дом, Нарушалась только шуршанием, оповещавшим, Что Иудушка, крадучись и подобравши полы халата, Бродит по коридору и подслушивает у дверей. Изредка кто-нибудь из челядинцев набежит со двора, Хлопнет дверью, в девичьей опять изо всех углов так И ползет тишина. Тишина мертвая, Наполняющая существо суеверною, Саднящею тоскою. А так как Евпраксеюшка в это время была уже На сносях, то для нее не существовало даже ресурса Хозяйственных хлопот, которые в былое время Настолько утомляли ее физически, что она к вечеру Ходила уже как сонная. Пробовала было она приласкаться к Порфирию Владимировичу, но попытки эти каждый раз вызывали Краткие, но злобные сцены, которые даже на ее Неразвитую натуру действовали мучительно. Поэтому приходилось сидеть сложа руки и думать, То есть тревожиться. А поводы для тревоги с каждым днем становились Больше и больше, потому что смерть Арины Петровны Развязывала руки Улитушке и ввела в головлевский дом Новый элемент сплетен, сделавшихся отныне Единственным живым делом, на котором отдыхала душа Иудушки. Улитушка поняла, что Порфирий Владимирович трусит и Что в этой пустоутробной и изолгавшейся натуре Трусость очень близко граничит с ненавистью. Сверх того, она отлично знала, что Порфирий Владимирович не способен не только на привязанность, Но даже и на простое жаление, что он держит Евпраксеюшку лишь потому, что благодаря ей домашний Обиход идет, не сбиваясь с однажды намеченной колеи. Заручившись этими несложными данными, Улитушка имела полную возможность ежеминутно питать И лелеять то чувство ненависти, которое закипало в Душе Иудушки каждый раз, когда что-нибудь напоминало Ему о предстоящей беде. В скором времени целая сеть сплетен опутала Евпраксеюшку со всех сторон. Улитушка то и дело докладывала барину. То придет пожалуется на безрассудное распоряжение Домашнею провизией. "Чтой-то, барин, как у вас добра много выходит! Давеча пошла я на погреб за солониной. Думаю, давно ли другую кадку замечали? Смотрю, а он ее там куска с два ли, С три ли на донышке лежит". "Неужто?" уставлялся в нее глазами Иудушка. "Кабы не сама своими глазами видела, не поверила бы. Даже удивительно, куда этакая прорва идет. Масла, круп, огурцов, всего. У других господ кашу-то людям с гусиным жиром дают. Таковские, а у нас все с маслом да все С чухонским". "Неужто?" Почти пугался Порфирий Владимирович. То придет и невзначай о барском белье доложит. "Вы бы, баринушка, остановили Евпраксеюшку-то. Конечно, дело ее девичье, непривычное, А вот хоть бы насчет белья. Целый вороха она этого белья извела на простыни да На пеленки, а белье-то все тонкое". Порфирий Владимирович только сверкнет глазами в Ответ, но вся его пустая утроба так и повернется При этих словах. "Известно, младенца своего жалеет, Продолжает Улитушка медоточивым голосом. Думает и невесть что случилось, Прынец народится. А между прочим, мог бы он, младенец-то, И на посконных простыньках уснуть в ихних званиях". Иногда она даже попросту поддразнивала Иудушку. "А что я вас хотела, баринушка, Спросить? начинала она. Как вы насчет младенца-то располагаете? Сынкам, что ли, своим его сделаете? Или по примеру прочих в воспитательный?" Но Порфирий Владимирович в самом начале прерывал Вопрос таким мрачным взглядом, что Улитушка Умолкала. И вот посреди закипавшей со всех сторон Ненависти все ближе и ближе надвигалась минута, Когда появление на свет крошечного плачущего раба Божия должно было разрешить чем-нибудь царствовавшую В головлевском доме нравственную сумятицу и в то же Время увеличить собой число прочих плачущих рабов Божиих, населяющих вселенную.