Недозволенные семейные радости, Чт. 4

Весь следующий день Порфирий Владимирович не выходил Из кабинета и молился, прося себе у Бога Вразумления. На третий день он вышел к утреннему чаю Не в халате, как обыкновенно, а одетый по Праздничному в сюртук, как он всегда делал, Когда намеревался приступить к чему-нибудь Решительному. Лицо у него было бледно, но дышало душевным Просветлением. На губах играла блаженная улыбка, Глаза смотрели ласково, как бы всепрощающе. Кончик носа вследствие молитвенного углубления Слегка покраснел. Он молча выпил свои три стакана чаю и в Промежутках между глотками шевелил губами, Складывал руки и смотрел на образ, как будто все Еще, несмотря на вчерашний молитвенный труд, Ожидал от него скорой помощи и предстательства. Наконец, пропустив последний глоток, потребовал к Себе Улитушку и встал перед образом, Дабы еще раз подкрепить себя божественным Собеседованием, а в то же время и Улите наглядно Показать, что то, что имеет произойти вслед за сим, Дело не его, а Богово. Улитушка, впрочем, с первого же взгляда на лицо Иудушки поняла, что в глубине его души решено Предательство. "Вот я и Богу помолился", начал Порфирий Владимирович и в знак покорности его святой воле Опустил голову и развел руками. "И прекрасное дело", ответила Улитушка, Но в голосе ее звучала такая несомненная Проницательность, что Иудушка невольно поднял на нее Глаза. Она стояла перед ним в обыкновенной своей Позе, одну руку положив поперек груди, Другою уперши подбородок, но по лицу ее так и Светились искорки смеха. Порфирий Владимирович слегка покачал головой в знак Христианской укоризны. "Небось Бог милости прислал?" Продолжала Улитушка, не смущаясь предостерегательным Движением своего собеседника. "Все-то ты кощунствуешь, не выдержал Иудушка. Сколько раз я и лаской, шуточками старался тебя от Этого остеречь, а ты все свое. Злой у тебя язык, ехидный". "Ничего, я, кажется, обыкновенно, Коли Богу помолились, значит, Бог милости прислал". "То-то вот кажется. А ты не все, что тебе кажется, зря болтай. Иной раз и помолчать умей. Я об деле, а она кажется". Улитушка только переступила с ноги на ногу вместо Ответа, как бы выражая этим движением, что все, Что Порфирий Владимирович имеет сказать ей, Давным-давно ей известно и переизвестно. "Ну так слушай же ты меня, начал Иудушка. Молился я Богу, и вчера молился, Сегодня. И все выходит, что как-никак, А надо нам Володеньку пристроить". "Известно, надо пристроить. Не щенка в болото не бросишь". "Стой, погоди, дай мне слово сказать. Язва ты, язва! Ну так вот я и говорю, как-никак, А надо Володеньку пристроить. Первое дело Евпраксеюшку пожалеть нужно, А второе дело его человеком сделать". Порфирий Владимирович взглянул на Улитушку, Вероятно, ожидая, что вот-вот она всласть с ним Покалякает. Но она отнеслась делу совершенно просто И даже цинически. "Мне, что ли, в воспитательный-то дом везти?" Спросила она, смотря на него в упор. "Ай, вступился Иудушка, уж ты решила, Таранта Егоровна. Ах, Улитка, Улитка, все-то у тебя на уме прыг Да шмыг, все бы тебе поболтать да поегазить. А почему ты знаешь? Может, я и не думаю обо воспитательном. Может, я так, другое что-нибудь для Володеньки Придумал". "Что ж, и другое что, и в этом худого Нет". "Вот я и говорю, хоть с одной стороны И жалко Володеньку, а с другой стороны, коли Порассудить да поразмыслить, ан выходит, Что дома его держать нам не приходится". "Известное дело. Что люди скажут? Скажут, откуда, Мол, в Головлевском доме чужой мальчишечка Проявился". "И это, да еще и то пользы для Него никакой дома не будет. Мать молода, баловать будет. Я старый, хотя и с боку припека, А за верную службу матери туда же, пожалуй. Нет, нет, да и снизойдешь, где бы за проступок Посечь малого, а тут за тем, да за сем, Да и слез бабьих, да крику не оберешься. Ну и махнешь рукой. Так ли?" "Справедливо. Это надоест". "А мне хочется, чтоб все у нас хорошохонько было, Чтобы из него, из Володьки-то со временем настоящий Человек вышел и Богу слуга, и царю подданный. Коли ежели Бог его крестьянством благословит, Так чтобы землю работать умел, косить там, Пахать, дрова рубить, всего чтобы понемножку. А ежели ему в другое звание судьба будет, Так чтоб ремесло знал, науку. Оттуда, слышал, в учителя некоторые попадают". "Из воспитательного-то прямо генералами делают". "Генералами, не генералами, а все-таки, Может, и знаменитый какой-нибудь человек из Володьки Выйдет. А воспитывают их там отлично, Это уж я сам знаю. Кроватки чистенькие, мамки здоровенькие, Рубашечки да детушкам беленькие, Рожочки, сосочки, пеленочки. Словом, все". "Чего лучше для незаконных". "А ежели он и в деревню в питомцы попадет, Что ж, и Христос с ним. К трудам приучаться с малолетства будет. А весь труд та же молитва. Вот мы, мы настоящим манером молимся: Встанем перед образом, крестное знамение творим. И ежели наша молитва угодна Богу, то он подает Нам за нее. А мужичок, тот трудится. Иной рад бы настоящим манером помолиться, Да ему вряд и в праздник поспеть. А Бог все-таки видит его труды, за труды ему Подает, как нам за молитву. Не всем в палатах жить да по балам прыгать, Надо кому-нибудь и в избёночке курненькой пожить, За землицей-матушкой походить да похолить ее. А счастье, да еще бабушка надвое сказала, Где оно? Иной в палатах и в неженьи живет, Да через золото слезы льет, а другой в соломку Зароется, хлебца с кваском покушает, А на душе-то у него рай. Так, что ли я говорю? Чего лучше, как рай на душе? Так мы вот как с тобой, голубушка, Сделаем. Возьми-ка ты проказника Володьку, Заверни его тепленько да уютненько, Да и скатай с ним живым манером в Москву. Кибиточку я распоряжусь нарядить для вас Скрытенькую. Лошадочек парочку прикажу заложить. А дорога у нас теперь гладкая, ровная, ни ухабов, Ни выбоин. Кати да покатывай. Только ты у меня смотри, чтоб все честь честью Было. По-моему, по-головлевски, Как я люблю. Сосочка чтобы чистенькая, рожочек, Рубашоночек, простынь, свивальничков, Пеленочек, одеяльцев. Всего чтобы вдоволь было. Бери, командуй. А не дадут, так меня, старого зубака, Бери. Мне жалуйся. А в Москву приедешь, на постоялом остановись. Харчи там, самоварчик, чайку требуй. Ах, Володька, Володька! Вот грех какой случился. И жаль расстаться с тобой. А делать, брат, нечего. Сам после пользу увидишь, сам будешь благодарить. Иудушка слегка воздел руками и потрепетал губами Знакомой молитвой. Но это не мешало ему исподлобья взглядывать на Улитушку и подмечать язвительные мелькания, Которыми подергивалось лицо ее. Ты что, сказать что-нибудь хочешь? Спросил он ее. Ничего я. Известно, мол, будет благодарить, Коли благодетеля на своих отыщет. Ах, ты дурная, дурная! Да разве мы без билета его туда отдадим? А ты билетик возьми. По билетцу-то мы и сами его как раз отыщем. Вот выхолят, выкормят, уму-разуму научат. А мы с билетцем и тут как тут. Пожалуйте, мол, за нашего Володьку-проказника назад. С билетцем-то мы его со дна морского выудим. Так ли я говорю? Но Улитушка ничего не ответила на вопрос, Только язвительные мелькания на лице ее выступили Еще резче прежнего. Порфирий Владимирович не выдержал. Язва ты, язва, сказал. Дьявол в тебе сидит. Черт! Тьфу, тьфу. Ну будет. Завтра чуть свет возьмешь ты Володьку, Да скорехонько, чтобы Евпраксиюшка не слыхала, И отправляйтесь с богом Москву. Воспитательный-то знаешь? Важивала, однословно ответила Улитушка, Как бы намекая на что-то в прошлом. А важивала, так тебе и книги в руки. Стало быть, и входы и выходы. Все должно быть тебе известно. Смотри же, помести его до начальников, Низенько попроси. Вот так! Порфирий Владимирович встал и поклонился, Коснувшись рукою земли. Чтоб ему хорошо там было, не как-нибудь, А настоящим бы манером. Да билетик, билетик-то выправь, не забудь. По билету мы его после везде отыщем. А на расходы я тебе две двадцатипятирублевеньких Отпущу. Знаю ведь я, все знаю. И там сунуть придется, и в другом месте барашка В бумажке подарить. Ах, ти грехи, Наши грехи! Все мы люди, все человеки, Все сладенького да хорошенького хотим. Вот и Володька наш, кажется, велик ли, Всего с ноготок, а поди-ка, сколько уж денег стоит. Сказавши это, Иудушка перекрестился и низенько Поклонился Улитушке, молчаливо рекомендуя ей не Оставить проказника Володьку своими попечениями. Будущее приблудной семьи было устроено самым простым Способом. На другое утро после этого разговора, Покуда молодая мать металась в жару и бреду, Порфирий Владимирович стоял перед окном столовой, Шевелил губами и крестил стекло. С Красного двора выезжала рогожная кибитка, Увозившая Володьку. Вот она поднялась на горку, Поравнялась с церковью, повернула налево и скрылась В деревне. Иудушка сотворил последнее крестное Знамение и вздохнул. Вот, батя, не меднись, про вот теперь говорил, Сказал он самому себе. Ан бог-то Морозца вместо оттепели послал. Морозца, да еще какого. Так-то и всегда с нами бывает. Мечтаем мы, воздушные замки строим, Умствуем, думаем и бога самого перемудрить. А бог возьмет, да и в одну минуту все Наше высокоумие в ничто обратит.