Выморочный, Чт. 4

Благодаря этой случайности существование Порфирия Владимировича с внешней стороны изменилось к Лучшему. Не чувствуя никаких материальных помех, Он свободно отдался своему одиночеству, Так что даже не видал, как прошло лето. Август уж перевалил на вторую половину. Дни сократились, на дворе непрерывно сеял мелкий Дождь, земля взмокла, деревья стояли понуро, Роняя на землю пожелтевшие листья. На дворе и около людской царствовала невозмутимая Тишина. Дворовые ютились по своим углам, Частью вследствие хмурой погоды, частью вследствие Того, что догадались, что с барином происходит Что-то неладное. Евфросиньевка окончательно очнулась, Забыла и о шелковых платьях, и о милых дружках, И по целым часам сидела в девичьей на ларе, Не зная, как ей быть и что предпринять. Пьяненький Прохор дразнил ее, что она извела барина, Опоила его и что не миновать ей за это По Владимирке погулять. А Иудушка между тем сидит, запершись у себя в Кабинете, и мечтает. Ему еще лучше, что на дворе свежее сделалось. Дождь, без устали дребезжащий в окна его кабинета, Наводит на него полудрему, в которой еще свободнее, Шире развертывается его фантазия. Он представляет себя невидимкою и в этом виде Мысленно инспектирует свои владения в сопровождении Старого Ильи, который еще при папеньке, Владимире Михайловиче, старости служил и Давным-давно на кладбище схоронен. "Умный мужик Илья, старинный слуга, Нынче такие-то люди выводятся. Нынче что? Поюлить да потарантить, а чуть до дела Коснется и нет никого", рассуждает сам с собою Порфирий Владимирович, очень довольный, что Илья из Мертвых воскрес. Не торопясь, да Богу помолясь, Никем не видимые, через поля и овраги, Через голые луга пробираются они на пустошь, Уховщину и долго не верят глазам своим. Стоит перед ними лесища стена стеной, Стоит, да только вершинами в вышине гудет. Деревья все одно к одному красные. Сосняк, который в два, который в три обхвата. Стволы у них прямые, обнаженные, вершины могучие, Пушистые. Долго, значит, еще этому лесу стоять Можно. "Вот, брат, так лесок!" В восхищении восклицает Иудушка. "Заказничок, объясняет старик Илья. Еще при покойном дедушке вашем, при Михаиле Васильевиче, с образами обошли. Вон он какой вырос". "А сколько, по-твоему, тут десятин будет?" "Да в ту пору ровно семьдесят десятин мерили. Ну а нынче? Тогда десятина-то хозяйственная была Против нынешней в полтора раза побольше". "Ну а как ты думаешь, сколько на каждой десятине Примерно деревьев сидит?" "Кто их знает? У Бога они сосчитаны". "А я так думаю, что непременно шестьсот-семьсот на Десятину будет". "Да не на старую десятину, А на нынешнюю, на тридцатку." "Постой, погоди. Ежели по шестисот, ну, по шестисот по пятидесяти Положить, сколько же на ста пяти десятинах дерев Будет?" Порфирий Владимирович берет лист бумаги и умножает Сто пять на шестьсот пятьдесят. Оказывается, шестьдесят восемь тысяч двести Пятьдесят дерев. "Теперича если весь этот лес Продать по разности, как ты думаешь, Можно по десяти рублей за дерево взять?" Старик Илья трясет головой. "Мало, говорит он. Ведь это какой лес! Из каждого дерева два мельничных вала выйдет, Да еще строевое бревно хоть в какую угодно стройку, Да семеричок, да товарничку, да сучья. По-вашему, мельничный-то вал сколько он стоит?" Порфирий Владимирович притворяется, что не знает, Хотя он давно уж все до последней копейки определил И установил. "По здешнему месту один вал десяти рублей стоит, А кабы в Москву, так и цены бы ему, Кажется, не было. Ведь это какой вал? Его на тройке только-только увезти. Да еще другой вал потоньше, да бревно, Да семеричок, да дров, да сучьев. А дерево-то бедно, бедно в двадцати рублях пойдет." Слушает Порфирий Владимирович Ильины речи и не Наслушается их. Умный, верный мужик этот Илья, да и все вообще Управление ему как-то необыкновенно удачно привел Бог сладить. В помощниках у Ильи старый Вавила Служит, тоже давно на кладбище лежит. Вот брат так кряж! В конторщиках маменькин земский Филипп Переверзенец, Из вологодских деревень его лет шестьдесят тому Назад перевезли. По лесовщикам все испытанные, Неутомимые. Псы у амбаров злые. И люди, псы все готовы за барское добро хоть Черту горло перегрызть. "А ну-ка, брат, давай прикинем, Сколько это будет, ежели всю пустошь по разноте Распродать." Порфирий Владимирович снова Рассчитывает мысленно, сколько стоит большой вал, Сколько вал поменьше, сколько строевое бревно, Семерик, дрова, сучья. Потом складывает, умножает, в ином месте отсекает Дроби, в другом прибавляет. Лист бумаги наполняется столбцами цифр. "На-ка, брат, смотри, что вышло", показывает Иудушка Воображаемую Илье какую-то совсем неслыханную цифру, Так что даже Илья, который и со своей стороны Не прочь от приумножения барского добра, И тот словно съежился. "Что-то как будто и многовато", Говорит он, в раздумье поводя лопатками. Но Порфирий Владимирович уже откинул все сомнения и Только веселехонько хихикает. "Чудак, братец, ты, это уж не я, Цифра говорит. Наука, братец, такая есть, Арифметика называется. Уж она, брат, не солжет. Ну хорошо, с уховщиной теперь покончили. Пойдем-ка, брат, в Лисьи Ямы. Давно я там не бывал. Сдается мне, что мужики там пошаливают. Ой, пошаливают мужики! Да и Гаранька-сторож, знаю, знаю, Хороший Гаранька, усердный сторож, верный, Это что говорить. А все-таки маленько он как будто сшибаться стал." Идут они неслышно, невидимо сквозь чащу березовую Едва пробираются и вдруг останавливаются, Притаив дыхание. На самой дороге лежит на боку мужицкий воз, А мужик стоит и тужит, глядючи на сломанную ось. Потужил, потужил, выругался, да и себя, Кстати, ругнул. Вытянул лошадь кнутом по спине. Ишь в ворона! Однако делать что-нибудь надо, не стоять же на одном Месте до завтра. Озирается вор-мужичонка, Прислушивается, не едет ли кто. Потом выбирает подходящую березку, вынимает топор, А Иудушка все стоит, не шелохнется. Дрогнула березка, зашаталась и вдруг, Словно сноп, повалилась наземь. Хочет мужик отрубить от комля, сколько на ось Надобно, но Иудушка уж решил, что настоящий момент Наступил. Крадучись, подползает он к мужику и мигом Выхватывает из рук его топор. "Ах!" успевает только крикнуть застигнутый врасплох Вор. "Ах, передразнивает его Порфирий Владимирович, А чужой лес воровать дозволяется? Ах, а чью березку-то свою, что ли, Срубил?" "Простите, батюшка, я, Братец, давно всем простил. Сам Богу грешен и других осуждать не смею. Не я, а закон осуждает. Ось-то, которую ты срубил, на усадьбу привези, Да и рублик штрафа, кстати, уж захвати. А покуда пускай топорик у меня полежит, Небось, брат, сохранно будет". Довольный тем, что успел на самом деле доказать Ие Справедливость своего мнения насчет гараньки, Порфирий Владимирович с места преступления заходит Мысленно в избу полесовщика и делает приличное Поучение. Потом он отправляется домой и по дороге Ловит в господском овсе трех крестьянских кур. Воротившись в кабинет, он опять принимается за Работу, и целая особенная хозяйственная система Вдруг зарождается в его уме. Все растущее прозябающее на его земле, Сеяное и несеяное, обращается в деньги по разноте и Притом со штрафом. Все люди вдруг сделались порубщиками и потравщиками, А Иудушка не только не скорбит об этом, но, Напротив, даже руки себе потирает от удовольствия. "Травите, батюшки, рубите, мне же лучше", Повторяет он, совершенно довольный, и тут же берет Новый лист бумаги и принимается за выкладки и Вычисления. Сколько на десятине овса растет и сколько этот овес Может денег принести, ежели его куры мужицкие помнут И за все помятое штрафу платят. А овес-то хоть и помят, ан после дождичка и Опять поправился, мысленно присовокупляет Иудушка. Сколько в Лисьих Ямах березок растет и сколько за Них можно денег взять, ежели их мужики воровским Манером порубят и за все порубленное штраф заплатят. А березка-то, хоть она и срублена, Ко мне же в дом на протопление пойдет. Стало быть, дров самому пилить не надо. Опять присовокупляет Иудушка мысленно. Громадные колонны цифр испещряют бумагу, Сперва рубли, потом десятки, сотни, Тысячи. Иудушка до того устает за работой и, Главное, так волнуется ею, что весь в поту встает Из-за стола и ложится отдохнуть на диван. Но взбунтовавшееся воображение и тут не укрощает Своей деятельности, а только избирает другую, Более легкую тему. Умная женщина была маменька Арина Петровна, Фантазирует Порфирий Владимирович, умела и спросить, Да и приласкать умела. Оттого и служили ей все с удовольствием. Однако и за ней грешки водились. Ой, много было за покойницей блох! Не успел Иудушка помянуть об Арине Петровне, А она уж и тут как тут, словно чует Ее сердце, что она ответ должна дать, Сама к милому сыну из могилы явилась. "Не знаю, мой милый, не знаю, чем я перед Тобой провинилась, как-то уныло говорит она. Кажется, я..." "Тю-тю-тю, голубушка, Лучше уж не грешите, без церемоний обличает ее Иудушка. Коли на то пошло, так я все перед Вами сейчас выложу. Почему вы, например, тетеньку Варвару Михайловну в Ту пору не остановили?" "Как же ее останавливать? Она и сама в полных летах была, сама имела Право распоряжаться собою". "Ну нет, позвольте-с. Муж-то какой у нее был? Старенький да пьяненький, ну самый, значит, Бесплодный. А между тем у ней четверо детей Появилось. Откуда, спрашиваю я вас, Эти дети взялись?" "Что ты, друг мой, как ты странно говоришь, Как будто я в этом причина". "Причина не причина, все-таки повлиять могли. Смешком да шуточкой, голубушка да душенька, Смотришь, она бы и посовестилась. А вы все напротив, на дыбы да скандачка. Варька да Варька, да подлая, да бесстыжая, Чуть не со всех круга ее перевенчали. Вот она и того, и она тоже на дыбы Встала. Жаль, Горюшкино-то наше бы теперь было". "Далось тебе это Горюшкино", говорит Арина Петровна, Очевидно, становясь в тупик перед обвинением сына. "Мне что Горюшкино? Мне, пожалуй, ничего не надо. Было бы на свечку да на маслецо, вот я И доволен. А вообще по справедливости, Да, маменька, и рад бы смолчать, А не сказать не могу. Большой грех на вашей душе лежит, очень, Очень большой". Арина Петровна уже ничего не Отвечает, а только руками разводит не то подавленно, Не то недоумевающе. "Или вот бы, например, другое дело, продолжает между Тем Иудушка, любуясь смущением маменьки. Зачем вы для брата Степана в ту пору дом В Москве покупали?" "Надо было, Мой друг, надо же было ему какой-нибудь кусок Выбросить", оправдывается Арина Петровна. "А он взял да и промотал его. И добро бы вы его не знали, и буян То он был, и сквернослов, и непочтительный. Нет таки! Да еще папенькину вологодскую деревеньку Хотели ему отдать. А деревенька-то какая? Вся в одной мерже, ни соседей, Ни через полосец и лесок хороший, Где озерцо стоит, как облупленное яичко. Христос с ней! Хорошо, что я в то время Случился да воспрепятствовал. Ах, маменька, маменька, и не грех это вам. Да ведь сын он, пойми, все-таки сын. Знаю я, и даже очень хорошо понимаю. И все-таки не нужно было этого делать. Не следовало. Дом-то двенадцать тысяч серебрецом Заплачен. А где они? Вот тут двенадцать тысяч плакали да Горюшкиной, Тетеньке Варвары Михайловны, бедно, бедно тысячна Пятнадцать оценить нужно. Ан денег-то и многонько выйдет. Ну, ну полно уж, перестань, не сердись, Христа ради. Я, маменька, не сержусь. Я только по справедливости сужу, что правда, То правда. Терпеть не могу лжи. С правдой родился, с правдой жил, с правдой и Умру. Правду и Бог любит, да и нам велит Любить. Вот хоть бы про погорелку, Всегда скажу много. Ах, как много денег вы извели на устройство ее! Да ведь я сама в ней жила. Иудушка очень хорошо читает на лице маменьки слова "кровопивец ты несуразный", но делает вид, Что не замечает их. Нужды нет, что жили, а все-таки киотка-то и до Сих пор в погорелке стоит отчаяна. Лошадь маленькая тоже, шкатулочка чайная. Сам собственными глазами еще при папеньке в Головлеве ее видел. А вещичка-то хорошенькая. Ну что ж. Нет, маменька, не говорите. Оно, конечно, сразу не видно, однако как тут рубль, В другом месте полтина, да в третьем четвертачок. Как посмотришь да поглядишь. А впрочем, позвольте, я лучше сейчас все на цифрах Прикину. Цифра святое дело, она уж не солжет. Порфирий Владимирович опять устремляется к столу, Чтоб привести наконец в полную ясность, Какие убытки ему нанесла добрый друг маменька. Он стучит на счетах, выводит на бумаге столбцы цифр. Словом, готовит все, чтобы изобличить Арину Петровну. Но, к счастью для последней, Колеблющаяся его мысль не может долго удержаться на Одном и том же предмете. Незаметно для него самого к нему подкрадывается Новый предмет стяжания и, словно каким волшебством, Дает его мысли совсем иное направление. Фигура Арины Петровны, еще за минуту перед тем так Живо мелькавшей у него в глазах, вдруг окунулась в Омуте забвения. Цифры смешались. Давно уж собирался Порфирий Владимирович высчитать, Что может принести ему полеводство. И вот теперь наступил самый удобный для этого Момент. Он знает, что мужик всегда нуждается, Всегда ищет занятие, всегда же отдает без обмана, С лихвой. В особенности щедр мужик на свой труд, Который ничего не стоит, и на этом основании всегда При расчетах принимается ни во что в знак любви. Много-таки на Руси нуждающегося народа. Ах, как много! Много людей, не могущих определить сегодня, Что ждет их завтра. Много таких, которые куда бы ни обратили тоскливые Взоры, везде видят только безнадежную пустоту, Везде слышат только одно слово "отдан, отдай". И вот вокруг этих-то безнадежных людей, Около этой-то перекатной голи стелет Иудушка свою Бесконечную паутину, по временам переходя в какую-то Неистовую фантастическую оргию. На дворе апрель, а мужику по обыкновению нечего Есть. "Проелись, голубчики, зиму-то пропраздновали, А к весне и животы подвело", рассуждает Порфирий Владимирович сам с собою. А он, как нарочно, только-только все счеты по Прошлогоднему полеводству в ясность привел. В феврале были обмолочены последние скирды хлеба, В марте зерно лежало, ссыпанное в закрома, А на днях вся наличность уже разнесена по книгам В соответствующие графы. Иудушка стоит у окна и поджидает. Вот вдали на мосту показался в тележонке мужик Фока. На поверке в Головлеве он как-то торопливо задергал Вожжами и за неимением кнута пугнул рукой лошадь, Еле передвигающую ноги. "Сюда, шепчет Иудушка. Ишь у него лошадь-то как только жива, А покормить ее с месяц-другой, ничего, Животок будет. Рублев двадцать пять, а не то и все тридцать Отдашь за нее". Между тем Фока подъехал к людской избе, Привязал к изгороди лошадь, подкинул ей охапку Сенной трухи и через минуту уже переминается с ноги На ногу в девичьей, где Порфирий Владимирович имеет Обыкновение принимать подобных просителей. "Ну, друг, что скажешь хорошенького?" Начинает Порфирий Владимирович. Да вот, сударь, ржицы бы. Что так? Свою-то, видно, уж съели? Ах, грех какой! Вот кабы вы поменьше в водке пили да побольше Трудились, да Богу молились, и землица-то Почувствовала бы, где нынче зерно. Смотришь, ан в ту пору два или три получилось Бы. Занимать-то бы и не надо. Фока как-то нерешительно улыбается вместо ответа. Ты думаешь, Бог-то далеко так он и не видит? Продолжает морализировать Порфирий Владимирович. Ан Бог-то вот он, он и там, и тут, И вот с нами, покуда мы с тобой говорим, Везде он, и все он видит, все слышит, Только делает вид, будто не замечает. Пускай, мол, люди своим умом поживут, посмотрим, Будут ли они меня помнить. А мы этим пользуемся. Да вместо того, чтоб Богу на свечку из достатков Своих уделить, мы в кабак да в кабак. Вот за это за самое не подает нам Бог Ржицы. Так ли, друг? Это уж что говорить, это так точно. Ну так вот, видишь ли, ты теперь понял. А почему понял? Потому что Бог милость свою от Тебя отвратил. Уродись у тебя ржица, ты бы и опять фырдыбачить Стал. А вот как Бог-то... Справедливо это и кабы ежели мы-Постой, Дай я скажу. И всегда так бывает, Друг, что Бог забывающим его напоминает об себе. И роптать мы на это не должны, а должны Понимать, что это для нашей же пользы делается. Кабы мы Бога помнили, и он бы об нас Не забывал. Всего бы нам подал: и ржицы, И овсеца, и картофеля. Цуна, кушай! И за скотинкой бы за твоей на блюл. Вишь, лошадь-то у тебя в чем только дух держится. И птица, ежели у тебя есть, и той бы Настоящее направление дал И это вся ваша правда, Порфирий Владимирович. Бога чтить это первое, а потом старших, Которые от самих царей отличия получили. Помещиков, например. Да мы, Порфирий Владимирович, И то кажется. Теперь вот кажется. А поразмысленно посуди, ан может, И не так на поверку выйдет. Теперь как ты за ржицей ко мне пришел. Грех сказать, очень ты ко мне почтителен и ласков. А в позапрошлом году помнишь, когда жни мне Понадобились, а я к вам, к мужичкам на поклон Пришел? Помогите, мол, братцы, Вызвольте. Вы что на мою просьбу ответили? Самим, говорят, жать надо. Нынче, говорят, не прежнее время, чтоб на господ Работать, нынче воля. Воля, а ржицы нет. Порфирий Владимирович учтиво взглядывает на Фоку, Но тот не шелохнется, словно оцепенел. Горды вы очень. От этого самого вам и счастья нет. Вот я, например, кажется, и Бог меня благословил, И царь пожаловал. А я не горжусь. Как я могу гордиться? Что я такое? Червь, козявка, тьфу! А Бог-то взял да за смиренство за мое и Благословил меня, и сам милостью своею взыскал, Да и царю внушил, чтоб меня опожаловал. Я так, Порфирий Владимирович, мекаю, Что прежде при помещиках не в пример лучше было, Лестит Фока. Да, брат, было и ваше времечко. Попраздновали, пожили. Всего было у вас и ржицы, и сенца, И картофельцу. Ну да что уж старое поминать, Я не злопамятен. Я, брат, давно об жнеях позабыл. Только так к слову вспомнилось. Так как же ты говоришь, ржица тебе понадобилась? Да, ржицы бы. Купить, что ли, собрался? Где купить? В одолжение, значит, до новой. Ах, тише, тише. Ржица-то, друг, нынче кусается. Не знаю уж, как и быть мне с тобою. Порфирий Владимирович впадает в минутное раздумье, Словно действительно не знает, как ему поступить. И помочь человеку хочется, да и ржица кусается. Можно, мой друг, можно и в одолжение ржицы дать Наконец, говорит он. Да, признаться, Сказать и нет у меня продажной ржи. Терпеть не могу Божьим даром торговать. Вот в одолжение, это так, это я с удовольствием. Я, брат, ведь помню. Сегодня я тебе одолжу, а завтра ты меня одолжишь. Сегодня у меня избыток. Бери, одолжайся. Четверть хочешь взять? Четверть бери. Осьминка понадобилась, осминку отсыпай. Завтра, может быть, так дело повернет, что и мне У тебя под окошком постучать придется. Одолжи, мол, Фокушку ржицы осминку. Есть нечего. Да где уж! Пойдете ли, сударь, Вы? Я-то не пойду. А к примеру, и не такие, друг, Повороты на свете бывают. Вон газетах пишут, какой столп Наполеон был, Да и тот прогадал, не потрафил. Так-то, брат. Сколько же тебе требуется ржицы-то? Четверцу бы, коли милость ваша будет. Можно и четверцу, только зараньше я тебе говорю: Кусается, друг, нынче рожь, куда как кусается. Так вот как мы с тобой сделаем. Я тебе шесть четвериков отмерить велю, А ты мне через восемь месяцев два четверичка Приполну отдашь. Так оно четверца в аккурат и будет. Процентов я не беру, от избытка ржицей. У Фоки даже дух занялся от Иудушкина предложения. Некоторое время он ничего не говорит, только Лопатками пошевеливает. Не многовато ли будет, сударь? Наконец произносит он, очевидно, робея. А много, так к другим обратись. Я, друг, не вволю, а от души предлагаю. Не я за тобой посылал. Сам ты меня нашел. Ты с запросом, Я с ответом. Так-то, друг. Так-то так. Да словно бы приполну то уж много. Ах, ах, ах! А я еще думал, что ты справедливый мужик, Степенный. Ну а мне-то, скажи, Чем мне-то жить прикажешь? Я-то откуда расходы свои должен удовлетворять? Ведь у меня сколько расходов, знаешь ли ты? Конца краю, голубчик, расходам у меня не видно. Я и тому дай, и другому удовлетвори, и третьему Вынь да положь. Всем надо, все Порфирий Владимирович, все ребята. Порфирий Владимирович, отдувайся за всех. Опять и то, кабы я купцу рожь продал, Я бы денежки сейчас на стол получил. Деньги, брат, святое дело. С деньгами накуплю я себе билетов, положу в верное Место и стану пользоваться процентами. Ни заботушки мне, ни горюшка. Отрезал купончик пожалуйста, денежки. А за рожью-то я еще походи да похлопочи около Нее да постарайся. Сколько ее усохнет, Сколько на россыпь пойдет, сколько мышь съест. Нет, брат, деньги как можно. И давно бы мне за ум взяться пора, Давно бы в деньги все обратить, да и уехать От вас. А вы с нами, Порфирий Владимирович, Поживите. И рад бы, голубчик, да сил моих нет, Кабы прежние силы, конечно, еще пожил бы, Повоевал бы. Нет, пора, пора на покой. Уеду отсюда к Троице-Сергию, укроюсь под крылышко Угоднику, никто не услышит меня. А уж мне-то как хорошо будет. Мирно, честно, тихо, ни гвалту, ни свары, Ни шума, точно на небеси. Словом сказать, как ни вертится Фока, Дело слаживается как хочется Порфирию Владимировичу. Но этого мало. В самый момент, Когда Фока уж согласился на условия займа, Является на сцену какая-то шелепиха. Так, пустошенка ледащая, к десятинке по косту, Да и то вряд ли. Так вот бы... Я тебе одолжение делаю, и ты меня одолжи, Говорит Порфирий Владимирович. Это уж не за проценты, а так, в одолжение. Бог за всех, а мы друг подружке. Ты десятинку-то шутя скосишь, а я тебя на предки Попомню. Я, брат, ведь прост. Ты мне на рублик послужишь, а я... Порфирий Владимирович встает и в знак окончания дела Молится на церковь. Фока следует его примеру, тоже крестится. Фока исчез. Порфирий Владимирович берет лист бумаги, Вооружается счетами, а костяшки там и прыгают под Его проворными руками. Мало-помалу начинается целая оргия цифр. Весь мир застилается в глазах Иудушки, Словно дымкой. С лихорадочной торопливостью Переходит он от счетов к бумаге, от бумаги к Счетам. Цифры растут, растут.