Расчет, Чт. 1

Расчет. На дворе декабрь в половине. Окрестность, сваченная неоглядным снежным саваном, Тихо цепенеет. За ночь намело на дороге столько Сугробов, что крестьянские лошади тяжко барахтаются В снегу, вывозя пустые дровнишки. А к Головлевской усадьбе и следа почти нет. Порфирий Владимирович до того отвык от посещений, Что и главные ворота, ведущие к дому, И парадное крыльцо с наступлением осени наглухо Заколотил, предоставив домочадцам сообщаться с Внешним миром посредством девичьего крыльца и Боковых ворот. Утро. Бьет одиннадцать. Иудушка, одетый в халат, стоит у окна и бесцельно Поглядывает вперед. Спозаранку бродил он взад и Вперед по кабинету и все об чем-то думал и Высчитывал воображаемые доходы, Так что наконец запутался в цифрах и устал. И плодовитый сад, раскинутый против главного фасада Господского дома, и поселок, приютившийся на задах Сада, все утонуло в снежных сувоях. После вчерашней вьюги день выдался морозный, И снежная пелена сплошь блестит на солнце миллионами Искр, так что Порфирий Владимирович невольно щурит Глаза. На дворе пустынно и тихо, Ни малейшего движения ни у людской, ни около Скотного двора. Даже крестьянский поселок угомонился, словно умер. Только над поповым домом вьется сизый дымок и Останавливает на себе внимание Иудушки. "Одиннадцать часов било, а попадья еще не Отстряпалась, думается ему. Вечно эти попы трескают". Выйдя из этого пункта, он начинает соображать, Будни или праздник сегодня, постный или скоромный День и что должна стряпать попадья, Как вдруг внимание его отвлекается в сторону. На горке при самом выезде из деревни, На Нагловке, показывается черная точка, Которая постепенно придвигается и растет. Порфирий Владимирович вглядывается и, разумеется, Прежде всего задается целой массой праздных Вопросов. Кто едет? Мужик или другой кто? Другому, впрочем, некому, стало быть, мужик. Да, мужик есть. Зачем едет? Ежели за дровами, так ведь Нагловский Лес по ту сторону деревни. Наверное, шельма в барский лес воровать собрался. Ежели на мельницу, так тоже, выехавши из Нагловки, Надо взять вправо. Может быть, за попом кто-нибудь умирает или уж и Умер? А может быть, и родился кто. Какая же это баба родила? Пенило по осени с прибылью ходило, да то и, Кажется, еще рано. Ежели уродился мальчик, так в ревизию со временем Попадет. Сколько, бишь, в Нагловке по последней Ревизии душ? А ежели девочка, так тех в ревизию Не записывают. Да и вообще. А все-таки без женского пола нельзя. Тьфу! Иудушка отплевывается и смотрит на образ, Как бы ища у него защиты от лукавого. Очень вероятно, что он долго блуждал бы таким Образом мыслью, если показавшаяся у Нагловки черная Точка обыкновенным порядком помелькала и исчезла. Но она все росла и росла и наконец повернула На гать, ведущую к церкви. Тогда Иудушка совершенно отчетливо увидел, что едет Небольшая рогоженная кибитка, запряженная парой Гусей. Вот она поднялась на взлобок и поравнялась с Церковью. "Не благочинный ли? Мелькнуло у него. То-то у попа не отстряпались во Всю пору". Вот повернула вправо и направилась прямо к усадьбе. Так и есть. Сюда. Порфирий Владимирович инстинктивно запахнул халат и Отпрянул от окна, словно боясь, Чтоб проезжий не заметил его. Он отгадал. Повозка подъехала к усадьбе и остановилась у боковых Ворот. Из нее поспешно выскочила молодая женщина. Одета она была совсем не по сезону, в городское Ватное пальто, больше для вида, Нежели для тепла, отороченное барашком, И, видимо, закоченела. Особо эта никем не встреченная вприскочку побежала На девичье крыльцо, и через несколько секунд уж Слышно было, как хлопнула в девичью дверь, А следом за этим опять хлопнула другая дверь, А затем во всех ближайших к выходу комнатах началась Ходьба, хлопанье и суета. Порфирий Владимирович стоял у двери кабинета и Прислушивался. Он так давно не видал никого Постороннего и вообще так отвык от общества людей, Что его взяла оторопь. Прошло с четверть часа, ходьба и хлопанье дверью не Перемежались, а ему все еще не докладывали. Это еще больше взволновало его. Ясно, что приезжая принадлежала к числу лиц, Которые в качестве присных не дают никакого повода Сомневаться относительно своих прав на Гостеприимство. Кто же у него присные? Он начал припоминать, но память как-то тупо ему Служила. Был у него сын Володька да сын Петька, Была маменька Арина Петровна. Давно, ах, давно это было. Вот в Горюшкине с прошлой осени поселилась Надька Галкина, покойной тетеньки Варвары Михайловны дочь. Неужто ж она? Да нет, та уж однажды пыталась ворваться в Головлевское капище, да шиш съела. Не смеет она, не посмеет, твердил Иудушка, Приходя в негодование при одной мысли о возможности Приезда Галкиной. Но кто же может быть еще? Покуда он таким образом припоминал, Евпраксьевка осторожно подошла к двери и доложила: "Погорелковская барышня Анна Семеновна приехала". Действительно, это была Аненька, Но она до такой степени изменилась, что почти не Было возможности узнать ее. Головлева явилась на этот раз уж не так красива И бойкая и кипящая молодостью девушка с румяным Лицом, серыми глазами навыкате, С высокой грудью и тяжелой пепельной косой на Голове, которая приезжала сюда вскоре после смерти Арины Петровны. А какое-то слабое, тщедушное существо с впалой Грудью, вдавленными щеками, с нездоровым румянцем, С вялыми телодвижениями. Существо сутулое, почти сгорбленное. Даже великолепная ее коса выглядела как-то мизерно, И только глаза вследствие общей худобы лица казались Еще больше, нежели прежде, и горели лихорадочным Блеском. Евпраксеюшка долгое время вглядывалась в нее как в Незнакомую, но наконец-таки узнала. "Барышня, вы ли это?" Вскрикнула она, всплеснув руками. "Я, а что?" Сказавши это, Аненька тихонько засмеялась, Точно хотела прибавить: "Да, вот как. Отделали-таки меня". "Дядя здоров?" Спросила она. "Что дядя? Так, ничто. Только слава, что живы, А то и не видим их почти никогда". "Что же с ним?" "Да так, от скуки, Видно, с ними сделалось". "Неужто и на бабах разводить перестал?" "Нынче они, барышня, молчат. Все говорили и вдруг замолчали. Слышим иногда, как промежду себя в кабинете что-то Разговаривают и даже смеются будто. А выйдут в комнаты и опять замолчат. Сказывают, с покойным ихним братцем Степаном Владимировичем то же было. Все были веселы и вдруг замолчали. Вы-то, барышня, все ли здоровы?" Аненька только махнула рукой в ответ. "Сестрица все ли здорова?" "Уже целый месяц как в Кречетове при большой дороге В могиле лежит". "Что это? Спаси, Господи! Уж и при дороге". "Известно, как самоубийц хоронят". "Господи, все барышни были и вдруг сами на себя Ручку наложили. Как же это так?" "Да, сперва были барышни, потом отравились, Только и всего. А я вот струсила. Жить захотела. К вам вот приехала ненадолго. Не пугайтесь, умру". Евпраксеюшка глядела на нее во все глаза, Словно не понимала. "Что на меня глядите? Хороша? Ну, какова есть. А впрочем, после об этом, после. Теперь велите-ка ямщика рассчитать да дядю Предупредите". Говоря это, она вынула из кармана старенький Портмоне и достала оттуда две желтеньких бумажки. "А вот и имущество мое", прибавила она, Указывая на жиденький чемодан. Тут все: и родовое, и благо приобретенное. И зябла я, Евпраксеюшка, очень зябла. Вся я больна, ни одной косточки во мне не Больной нет, а тут как нарочно холодище. Еду да об одном только думаю: вот доберусь до Головлева, так хоть умру в тепле. Водки бы мне. Есть у вас?" "Да вы бы, барышня, чайку лучше. Самовар сейчас будет готов". "Нет, чай потом. А теперь водки бы. Вы дяде, впрочем, не сказывайте об водке-то покуда. Все само собой после увидится". Покамест в столовой накрывали к чаю, Явился и Порфирий Владимирович. В свою очередь и Аненька с изумлением встретилась с Ним. До такой степени он похудел, выцвел и задичал. Он обошелся с Аненькой как-то странно. Не то чтобы прямо холодно, а как будто ему До нее совсем дела нет. Говорил мало, вынужденно, точно актер, С трудом припоминающий фразы из давнишних ролей. Вообще был рассеян, как будто в голове его в Это время шла совсем другая и очень важная работа, От которой его досадным образом оторвали по Пустякам. "Ну вот ты и приехала, сказал он. Чего хочешь: чаю, кофею? Распорядись". В прежнее время при родственных свиданиях роль Чувствительного человека обыкновенно разыгрывал Иудушка. Но на этот раз расчувствовалась Аненька и Расчувствовалась взаправду. Да и лжено бы очень у нее наболело внутри, Потому что она бросилась к Порфирию Владимировичу на Грудь и крепко его обняла. "Дядя, Я к вам!" крикнула она и вдруг залилась слезами. "Ну что ж, милости просим. Комнат у меня довольно, живи". "Больна я, дяденька, очень, очень больна". "А больна, так Богу молиться надо. Я и сам, когда болен, все молитвой лечусь". "Умирать я приехала к вам, дядя". Порфирий Владимирович испытующим оком взглянул на Нее, и чуть заметная усмешка скользнула по его Губам. "Доигралась", произнес он чуть слышно, Почти про себя. "Да, доигралась Любенька. Да, доигралась и умерла. А я вот живу". При известии о смерти Любеньки Иудушка набожно Покрестился и молитвенно пошептал. Аненька между тем села к столу, облокотилась и, Смотря в сторону церкви, продолжала горько плакать. "Вот плакать и отчаиваться это грех, Учительно заметил Порфирий Владимирович. По-христиански-то, знаешь ли, как надо? Не плакать, а покоряться и уповать. Вот как по-христиански надлежит". Но Аненька откинулась на спинку стула и, Тоскливо повесив руки, повторяла: "Ах, уж и не знаю, не знаю, не знаю, Не знаю". "Ежели ты об сестрице так убиваешься, Так и это грех, продолжал между тем поучать Иудушка, Потому что хотя и похвально любить сестриц и Братцев, однако, если Богу угодно одного из них или Даже и нескольких призвать к себе..." "Ах, ах, нет, нет! Вы, дядя, добрый? Добрый вы, скажите?" Аненька опять бросилась к нему и обняла. "Ну, добрый, добрый. Ну говори, хочется чего-нибудь? Закусочки, чайку, кофейку? Требуй, сама распорядись". Аненьке вдруг вспомнилось, как в первый приезд ее в Головлево дяденька спрашивал: "Телятинки хочется, Поросеночка, картофельку?" И она поняла, что никакого другого утешения ей здесь Не сыскать. "Благодарю вас, дядя, сказала она, Снова присаживаясь к столу. Ничего особенного мне не нужно. Я заранее уверена, что буду всем довольна". "А будешь довольна, так и слава богу. В Погорелку-то поедешь, что ли?" "Нет, дядя, я покамест у вас поживу. Ведь вы ничего не имеете против этого?" "Христос с тобой, живи. Ежели я и спросил про Погорелку, так потому, Что на случай поездки распоряжение нужно сделать: Кибиточку, лошадушку". "Нет, после, после". "И прекрасно. Когда-нибудь после съездишь, а покуда во с нами Поживи, по хозяйству поможешь. Я ведь один. Краля-то эта, Иудушка почти с ненавистью указал на Евпраксиюшку, разливавшую чай. Все по-людским рыскает, так иной раз и не Докличешься никого, весь дом пустой. Ну, а покамест прощай. Я к себе пойду и помолюсь, и делом займусь, Опять помолюсь. Так-то, друг. Давно ли Любенька-то скончалась?" "Да с месяц, дядя". "Так мы завтра ранехонько к обеденке сходим, Да, кстати, и панихидку по новопреставльшейся рабе Божией Любви отслужим. Так прощай покуда. Кушай-ка чай-то, а ежели закусочки захочется с Дорожки и закусочки подадвили. А в обед опять увидимся, поговорим, Побеседуем. Коли нужно что, распорядимся, А не нужно и так посидим". Так произошло это первое родственное свидание. С окончанием его Аненка вступила в новую жизнь в Том самом постылом Головлеве, из которого она уж Дважды в течение своей недолгой жизни не знала, Как вырваться.